bookmatejournal

    bookmatejournal

  • Дмитрий Хаустов: «Нужно избавиться от идеи, что автор — это инстанция Бога»

    Что должно быть в хорошей биографии? Чем современные нацисты похожи на контркультурщиков 1960-х? И как все-таки понимать слова Барта про смерть автора? По просьбе Bookmate Journal писатель, переводчик и критик Алексей Поляринов поговорил с историком философии и литературы Дмитрием Хаустовым, чья книга про Уильяма Берроуза готовится к публикации в издательстве Individuum.

    Дмитрий Хаустов читает лекции по философии и литературе и пишет книги о ключевых интеллектуальных фигурах XX века. Фото из личного архива
    Дмитрий Хаустов читает лекции по философии и литературе и пишет книги о ключевых интеллектуальных фигурах XX века. Фото из личного архива

    Алексей Поляринов: У вас довольно широкий круг интересов: Джойс, битники, Буковски, Оруэлл; намечается книга про Берроуза. Первое, что всегда хочется спросить у исследователя, — почему вас увлекли именно эти авторы?

    Дмитрий Хаустов: Так вышло, что к литературе я обратился через философию. Направил меня на этот путь Андрей Алексеевич Аствацатуров — большой популяризатор модернистской литературы. Андрей Алексеевич постоянно вбрасывал философию в свой литературоведческий дискурс. Он говорит про Вирджинию Вулф — значит, надо разобраться с Бергсоном. Он говорит про моего любимого Генри Миллера — значит, нужно прочитать Ницше, Макса Штирнера, того же самого Бергсона, каких-то анархистов — Кропоткина, Гольдман и так далее. А потом я стал профессионально заниматься историей философии, но литература при этом не отпустила.

    А. П.: А как вообще возникла идея написать биографию? Что нового о Буковски или Берроузе может сказать человек из другой страны?

    Д. Х.: Самый простой ответ — на русском языке о них ничего не было. Если есть какой-то автор, которым ты интересуешься, а про него нет никаких материалов на русском языке (или те, что есть, тебя совершенно не удовлетворяют) — это уже достаточная причина самому написать его биографию.

    Уильям Берроуз — автор «Голого завтрака», одного из главных произведений бит-литературы. Фото: Goodreads
    Уильям Берроуз — автор «Голого завтрака», одного из главных произведений бит-литературы. Фото: Goodreads

    А. П.: Пока вы писали о Буковски и Берроузе, вы узнали о них что-то новое для себя?

    Д. Х.: Абсолютно все. Сначала ты просто фанат: знаешь Буковски или Берроуза на уровне документальных фильмов, которые смотрел в Сети; это поверхностная, совершенно неструктурированная информация. И когда ты начинаешь выстраивать все это в произведение, собираешь какой-то единый нарратив, ты фактически впервые знакомишься с писателем, создаешь его для себя.

    А. П.: А как вообще выглядит работа над биографиями, скажем, Буковски и Оруэлла? Отличаются ли подходы?

    Д. Х.: Сами по себе авторы разные — и, следовательно, подходы тоже. Ты находишь у автора какую-то центральную фишку и потом из нее раскручиваешь весь остальной текст. Например, у Оруэлла мне был интересен прежде всего политический контекст — соответственно, все остальное крутилось вокруг политики. А с Берроузом это писательская техника, методология. У него были свои routines, которые по-разному переводят на русский: «ритуалы», «зарисовки», «фишки», просто «рутины» — плюс всем известные cut-ups и другие техники; вокруг этого и будет строиться его биография.

    А. П.: Иногда биограф забывается и начинает использовать автора как некий трамплин для своих собственных идей или, скажем, пытается натянуть биографию на собственную концепцию. Например, анализирует рассказы Борхеса с точки зрения психоанализа. У вас не бывает такого?

    Д. Х.: Да, такое случается, и я внимательно за собой слежу, чтобы на этом трамплине не улететь далеко от автора. Первое правило биографа — держать себя в руках. К примеру, в своей первой книге о битниках я этим правилом, к сожалению, часто пренебрегал, но с тех пор кое-чему научился.

    С другой стороны, биографии бывают разные. Бывают книги, которые посвящены не автору, а рассмотрению его жизни через призму, скажем, его сексуальной ориентации. Например, есть биографии Фуко, которые исследуют его жизнь и теории именно через его гомосексуальность.

    А. П.: Мне всегда казалось, что такие штуки на самом деле вредят объекту исследования, потому что сужают всю сложность его личности до какой-то одной грани. Это и есть натягивание автора на идею. А что такое тогда хорошая биография?

    Д. Х.: Хорошая биография не сводит исследуемый объект к каким-то готовым прочтениям, а, наоборот, оставляет пространство для вопросов. Сталкивает разные контексты творчества автора так, что тебе хочется перечитать его книги.

    Кстати, вот и ответ: хорошая биография побуждает тебя перечитать любимого автора. Хорошая биография актуализирует автора для нового времени.

    Хорошая биография не пытается угодить фанатам.

    А. П.: В хорошей биографии не должно быть фансервиса.

    Д. Х.: Да, можно и так сказать. Хорошая биография не догматична, не идеологична. Чистой биографии не бывает; это всегда что-то еще. Она включает в себя филологическую работу, сравнение источников, компаративистику, лингвистический анализ.

    А. П.: В книжке про битников видно, что вы очень много опираетесь именно на философские, в частности, на постмодернистские концепции. Интересна идея о том, как система, против которой ты воюешь, в итоге тебя и поглощает. Там постоянно проговаривается, что лучше бы Керуака пристрелили — так мейнстрим не смог бы его сожрать и переварить.

    Д. Х.: Это банальная мысль о том, что революция пожирает своих детей; что после революции всегда идет термидор.

    А. П.: Здесь другое: герои революции в итоге становятся героями масскульта — как Че Гевара или тот же Керуак в литературе, — потому что так работает поздний капитализм.

    Д. Х.: Это то, что можно описать как цикл контркультур. Через 10–20 лет контркультура всегда становится культурой — и возникает новая контркультура. Это хорошо заметно сейчас: я имею в виду альт-райтов.

    Это протест против истеблишмента, который навязывает обывателю определенный набор клише: права человека, мультикультурализм, уважение прав меньшинств, временами очень воинственный феминизм.

    И эти ребята — инцелы, альт-райты — здорово манипулируют информацией и группируют ее так, будто мы сейчас живем при тоталитаризме.

    А. П.: В своем эссе 1990 года «E Unibus Pluram: Телевидение и американская литература» Дэвид Фостер Уоллес размышляет об эволюции постмодернизма и, в частности, упоминает бунтарей, которые изменили культуру в 1960-е. Заканчивает он такой речью: «Следующее поколение настоящих литературных „бунтарей“ в нашей стране вполне может возникнуть как некая странная группа антибунтарей, прирожденных вуайеристов, которые каким-то образом сумели отойти от иронического просмотра, у которых хватит детской смелости или наглости придерживаться недвусмысленных принципов. Которые относятся к неказистым, старым, немодным человеческим проблемам и эмоциям американской жизни с уважением и убежденностью. Которые сторонятся чувства неловкости и модного нынче безразличия. Эти антибунтари, разумеется, устареют даже раньше, чем начнут писать. Они обречены. Слишком искренние. Очевидно подавленные. Отсталые, старомодные, наивные, анахроничные. Может, в этом и будет вся суть. Может, поэтому они и будут настоящими бунтарями. Настоящее бунтарство, насколько я могу судить, это риск встретить неодобрение. Прежние постмодернистские повстанцы рисковали нарваться на охи и визги: шок, отвращение, возмущение, цензура, обвинения в социализме, анархизме, нигилизме. Сегодня риски изменились.

    Новыми бунтарями, возможно, будут творцы, готовые рискнуть тем, что их высказывание заставит читателя зевнуть, закатить глаза, прохладно улыбнуться, толкнуть соседа локтем в ребра, одаренный иронист будет их пародировать или воскликнет „Ох, как банально“.

    Рискнуть нарваться на обвинения в сентиментальности, мелодраме. В излишней доверчивости. В мягкости».

    Сегодня это выглядит как настоящий манифест метамодернизма. Я бы хотел попросить вас, как специалиста по битникам, прокомментировать эти слова.

    Д. Х.: Я думаю, что это здорово монтируется с зазором между, условно говоря, классическим постмодерном, бунтарством 1960-х и современной контркультурой. Вот был постмодернистский философский истеблишмент: Фуко, Делёз, Деррида — властители дум, которые устанавливали правила движения философского дискурса. А сегодня такие люди, как философ, автор «Киберготики» Ник Ланд, ополчаются против этого дискурса, против классических постмодернистов.

    В 2016-м вышла книжка Эндрю Кальпа «Темный Делёз». Это попытка описать, как Делёз интерпретируется темной стороной силы. То, как альт-райты на наших глазах присваивают Делёза, во многом напоминает то, как нацисты присваивали Ницше. Но что самое интересное, современные нацисты в то же время присваивают стиль, поведение контркультуры 1960-х: трансгрессию, нарушения законов, бунт.

    А. П.: Но это ведь уже устарело, нет? Этот бунт уже давно не бунт.

    Д. Х.: Так в том-то и дело, что если мы всерьез отнесемся к тому, что вы сейчас процитировали, то призыв Уоллеса может открыть возможность выпрыгнуть из этого бесконечного цикла контркультуры, который порождает одно и то же в разных риторических и идеологических обертках.

    Дэвид Фостер Уоллес — писатель и теоретик культуры, соединивший в своей прозе эрудицию постмодерна и страсть романтизма. Фото: Culto
    Дэвид Фостер Уоллес — писатель и теоретик культуры, соединивший в своей прозе эрудицию постмодерна и страсть романтизма. Фото: Culto

    А. П.: Мне показалась интересной эта цитата из Уоллеса еще и потому, что сегодня есть ощущение, что искренность тоже присваивается капитализмом. Когда у людей спрашивают, почему они смотрят того или иного блогера, люди отвечают: потому что он искренен. И блогеры, понимая, что есть запрос на искренность, начинают ее имитировать. Отсюда вопрос: можно ли сожрать искренность? И может ли искренность быть контркультурой?

    Д. Х.: Вот это супервопрос: есть ли у капитализма какие-то пределы в его прожорливости? Есть ли шанс из него выпрыгнуть?

    Очевидно, мы хотим помыслить саму возможность выхода из цикла «культура — контркультура», потому что мы видим, что он никуда не ведет. На прилавке лежит книжка радикального левого теоретика, рядом — книжка радикально правого теоретика, оба бестселлеры, и все довольны.

    Я думаю, мы должны перестать называть «новую искренность» контркультурой. Мы должны сказать, что сыты по горло контркультурой, и попробовать увидеть в «новой искренности» что-то, что позволяет нам выйти за пределы этой сильно устаревшей парадигмы.

    А. П.: Резюмируем: есть ли в высказывании Уоллеса что-то помимо красивой риторики? Всем интересно, что будет после постмодерна.

    Д. Х.: Метамодернизм говорит нам, что есть возможность выйти за пределы постмодерна и капитализма. В творчестве всегда есть некий остаток, который не интегрируется в капитализм или в его постмодернистское культурное отражение — в бесконечную игру лайков и дизлайков. Есть некий текст, который переживает эту гонку.

    Искренность, наверное, и есть этот сухой остаток; то, что мы можем обнаружить в тексте помимо его политической, идеологической, коммерческой ипостаси. Мы продолжаем читать тексты, которые были написаны за века и тысячелетия до всякого капитализма. Сейчас они включены в рыночную логику, но это не имеет никакого значения.

    А. П.: В книге о Буковски есть место, которое я себе специально пометил: там вы как будто спорите с Бартом и его «смертью автора». Кажется, мы как раз про это и говорим: искренность — это смерть автора.

    Д. Х.: Наоборот, искренность — это жизнь автора. И самое смешное — выходит, настоящая жизнь автора становится более явной после его физической смерти.

    А. П.: Нет, там даже в последней строчке очень четко понятно, что Барт имеет в виду: за рождение читателя мы должны расплатиться смертью автора.

    Д. Х.: Когда Барт говорит, что смерть автора — это рождение читателя, он говорит всего лишь о том, что мы должны перестать думать о том, что хотел сказать автор.

    Нужно избавиться от идеи, что автор — это инстанция Бога, что у него был какой-то план и он его придерживался. Такие люди, как Барт, Фуко и Деррида, пытаются сказать нам, что этот подход к тексту не работает.

    Барт — и вслед за ним другие — говорил о том, что инстанция автора рассеивается по ходу интерпретации. Нам очень сложно отличить, где здесь автор, а где культурный контекст; где цитата, а где бессознательное; где Фрейд, а где Ницше. Держаться за автора непродуктивно. Это не значит, что его нужно прям взять и отбросить. Автор остается, но просто очень много чего еще добавляется.

    И когда я пишу об этом в книге про Буковски, я пытаюсь раскритиковать то, что, к несчастью, осталось нам в наследство после того, как Барта апроприировал капитализм и постпостмодернизм, которые утверждают, что никакого авторства не существует и никто ни за что не несет ответственности.

    Книги Дмитрия Хаустова, которые есть на Букмейте


    Read more »
  • Крепкое пиво киберпанка: путеводитель по творчеству Йена Макдональда

    Сегодня исполняется 60 лет британскому писателю Йену Макдональду — автору трилогии Luna и лауреату крупнейших литературных премий в мире фантастики: «Хьюго», «Локуса», «Еврокона», премии Британской ассоциации научной фантастики и премии Филипа К. Дика. Макдональд пишет в разных жанрах — от магического реализма до young adult, — но есть ключевые темы и сюжеты, которые пронизывают все его творчество. По просьбе Bookmate Journal книжный обозреватель Василий Владимирский рассказывает о том, как Макдональд стал одним из главных фантастов современности.

    Йен Макдональд. Фото: Holy Outlaw
    Йен Макдональд. Фото: Holy Outlaw

    Болливуд-панк

    Йен Макдональд стартовал рано: первый его рассказ, «Острова мертвых» («The Islands of the Dead»), был напечатан в журнале Extro в 1982-м, когда писателю исполнилось 22 года. Его дебютная книга, сборник «Империя мечты» («Empire Dreams»), вышла шесть лет спустя, в 1988-м. В те же годы по другую сторону Атлантики, в Соединенных Штатах Америки, Уильям Гибсон, Брюс Стерлинг, Руди Рюкер, Пэт Кэдиган и их единомышленники-киберпанки — последние настоящие бунтари в фантастике XX века — решительно перекраивали карту старой доброй научной фантастики.

    «1980-е — пора переоценки ценностей, интеграции, многофакторного влияния, отказа от устаревших принципов, глубокого и широкого их переосмысления. Киберпанки стремятся к как можно более универсальным, глобальным точкам зрения», — писал Брюс Стерлинг в предисловии к культовой антологии «Зеркальные очки».

    Разумеется, профессионально заниматься фантастикой и избежать их влияния в эту эпоху было совершенно невозможно.

    Макдональд начал свои эксперименты с наследием Гибсона и его соратников еще в 1991 году, в заключительной части романа «Король утра, королева дня» («King of Morning, Queen of Day»), отмеченного премией Филипа К. Дика, но до сих пор так и не переведенного на русский. Однако ему понадобилось 13 лет, чтобы создать собственную, оригинальную формулу киберпанка. В 2004-м Макдональд выпустил 600-страничный роман «Река Богов» («River of Gods»), а через пять лет — сборник повестей и рассказов «Дни Киберабада» («Cyberabad Days»), вместе составляющие условный цикл «Индия». Острый на язык писатель Кори Доктороу окрестил эту серию болливуд-панком, и не без основания. Действие романа и примыкающих к нему рассказов разворачивается на берегах Ганга в 2047 году: к этому моменту современная Индия распалась на враждующие штаты — независимые государства, страдающие от перенаселенности и дефицита воды. В то же время эти страны остаются одними из самых высокотехнологичных государств мира: из-за специфики местного законодательства искусственный интеллект эволюционирует тут практически бесконтрольно, вычислительная мощность растет экспоненциально, машины обретают самосознание. Увы, в силу тех же юридических нюансов сфера использования этих ресурсов крайне ограничена: искусственный разум, способный управлять тончайшими процессами на микроуровне и одновременно пилотировать космические корабли без участия человека, исполняет роли в бесконечных слезливых мелодрамах — и покоряет сердца индийской публики.

    Когда-то редактор Гарднер Дозуа сформулировал суть киберпанка в одной фразе: «high tech, low life» («высокие технологии, низкий уровень жизни»). Говоря о цикле «Индия», можно смело перефразировать это определение: «высокие технологии, экзотическая культура» — именно по такому принципу построена «Река Богов» и повести из «Киберабада». Сам же Макдональд любит повторять слова Брюса Стерлинга из предисловия к роману «Схизматрица», где тот не без пафоса заявляет, что намерен «перегнать слабое пиво космической оперы во что-то более крепкое». Обычно Макдональд добавляет: «Я хотел перегнать слабое пиво киберпанка во что-то более крепкое — и более веселое».

    Многополюсный мир

    Макдональд повзрослел и стал профессиональным писателем в годы правления Маргарет Тэтчер, слышал последние залпы холодной войны, собственными глазами наблюдал падение системы, основанной на противостоянии социалистического лагеря и стран НАТО. И все же будущее, по его мнению, не за однополярным и не за двухполярным миром — даже если место Советского Союза в этой связке займет другая сверхдержава.

    «Многие считают, что XXI век будет веком Китая, — рассуждал Макдональд в интервью РИА «Новости» в 2013 году, когда впервые побывал в России по приглашению Петербургской фантастической ассамблеи. — Но я в это не особенно верю, поскольку ситуация, когда на протяжении десятилетий Америка подавляла нас своей технологической мощью, а теперь будет таким же образом подавлять Китай, для многих некомфортна. Скорее всего, появится соответствующее сопротивление. Многополюсный мир, где одновременно существуют крупные региональные лидеры и небольшие страны, балансирующие между этими полюсами, в целом гораздо устойчивее той модели, с которой мы имели дело в эпоху холодной войны».

    Отсюда обостренное внимание писателя к странам третьего мира, готовым претендовать на роль таких крупных региональных лидеров. И не только к государствам Южной Азии. Действие романа Макдональда «Дом дервиша» («The Dervish House», 2010) разворачивается в Стамбуле недалекого будущего, в 2027 году. Бывшая столица Византии и Османской империи по-прежнему остается перекрестком эпох и цивилизаций, а древние предметы культа, революционные экономические теории и высокие информационные технологии одинаково важны для развития сюжета. Макдональда интересует трансформация традиционных для западной научной фантастики тем и сюжетов в экзотических, чуждых европейцу культурах — и лучшего полигона для таких экспериментов, чем Стамбул-Константинополь, пожалуй, не найти. Недаром этот двуединый город гипнотически притягивает британских и американских писателей-нонконформистов, от Майкла Муркока до Томаса Диша, с начала 1960-х.

    В романе «Бразилья» («Brasyl»), изданном в 2007 году, Макдональд переносит читателей в пятую по площади и численности населения страну мира, о существовании которой фантасты, как ни парадоксально, почти не вспоминают. Сюжет крутится вокруг концепции Мультиверсума, космогонической теории о множестве одновременно существующих параллельных вселенных. Бразилия 2042 года, где живет большинство героев романа, — страна повального увлечения футболом и капоэйрой, уличной самбы, дрянных телешоу, огромных свалок под открытым небом и бесконечных трущоб, заселенных беднотой. Далеко не лучший из возможных миров — но, как отмечает писатель и литературовед Адам Робертс, «во всем этом Макдональд находит поэзию и энергию изгоя, отторгнутого обществом». Да, автор романтизирует Бразилию, искренне восхищается жизнелюбием ее обитателей, но при этом умудряется не идеализировать эту страну — немногие англоязычные прозаики смогли добиться такого парадоксального эффекта.

    В ритме босановы

    На самом деле Макдональд попал под обаяние Латинской Америки, ее музыки и литературы задолго до выхода «Бразильи». Его дебютный роман «Дорога запустения» («Desolation Road»), изданный в далеком 1988-м, нередко сравнивают с книгой колумбийского классика Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества». Со столь лестной характеристикой охотно соглашается и сам автор. «Дорога…» — история маленького городка в марсианской пустыне, повесть о сложных и запутанных отношениях между несколькими поколениями семей основателей, научно-фантастическая вариация на тему латиноамериканского магического реализма, где чудесное мешается с бытовым, воспринимается как часть обыденной жизни и не требует отдельных объяснений. В 2001 году Макдональд написал прямое продолжение этой книги, «Арес экспресс» («Ares Express»), но критика и читатели встретили его прохладно: «Экспресс» слишком похож на первую часть условной марсианской дилогии, но в то же время лишен ее энергии, драйва, молодого задора.

    Чтобы продолжить прерванное признание в любви, Макдональду понадобилось придумать новый сеттинг, новый жанр и — не в последнюю очередь — нащупать новый ритм. Так появился цикл Luna (русское название спутника записано латиницей не случайно, это важная часть авторского замысла) — едва ли не самое известное и популярное его произведение. Клан Корта, один из высокотехнологичных Пяти Драконов, контролирующих экономику Луны, берет начало из Бразилии, от самого подножия социальной пирамиды. Семя упало на бесплодную лунную почву — и дало неожиданно пышные всходы. Через несколько десятилетий после начала массовой колонизации естественного спутника Земли семейство Корта отвечает за всю горнодобывающую отрасль, то есть имеет прямой доступ к единственному ресурсу, который по-настоящему интересен планете-метрополии, — редкоземельным элементам. Но среди Пяти Драконов есть и те, кому кажется, что Корта достался кусок не по зубам. Происходит теракт, и кланы начинают войну, от исхода которой, как выясняется, зависит судьба всего человечества.

    Лунную трилогию Макдональда, в которую вошли романы «Новая Луна» («New Moon», 2015), «Волчья Луна» («Wolf Moon», 2017) и «Восставшая Луна» («Moon Rising», 2019), обозреватели сравнивают одновременно с «Игрой престолов» и «Крестным отцом», а те, что поначитаннее, — еще и с романом Роберта Хайнлайна «Луна жестко стелет». Но отчетливее всего в этой истории, полной интриг и заговоров, звучат жгучие, страстные латиноамериканские нотки. Музыка задает ритм: от босановы в первом томе к модальному джазу во втором — и обратно к босанове в заключительной части.

    Луна Макдональда, разумеется, не похожа на Бразилию, реальную или альтернативную, но без искренней влюбленности в эту страну, без неподдельного интереса к ее истории и культуре трилогия, которую называют вершиной литературной карьеры писателя, скорее всего, просто не состоялась бы.

    Странный объект привязанности для британского писателя ирландского происхождения, живущего в Белфасте, не поспоришь. С другой стороны, можно назвать не так уж много европейских фантастов, для которых современная Южная Америка нечто большее, чем просто пятно на карте. Йен Макдональд — исключение в этом ряду, и исключение, безусловно, приятное.

    Читайте Йена Макдональда на Букмейте


    Read more »
  • «После карантина мы можем не открыться»: как коронавирус убивает книжную индустрию

    В крупнейших российских городах введен режим тотальной самоизоляции, а значит, под угрозой существование множества бизнесов, включая книжный. Bookmate Journal расспросил представителей издательств и магазинов о том, что COVID-19 изменил в их работе, как они пытаются избежать разорения и чем им можно помочь.

    Карантин начался 30 марта, но никто не может сказать, когда он закончится
    Карантин начался 30 марта, но никто не может сказать, когда он закончится

    Екатерина Кожанова, PR-директор издательской группы «Эксмо-АСТ»

    В целом дела у «Эксмо-АСТ» идут как у всех: на прошлой неделе мы были заняты переходом на удаленку и перевели встречи с авторами в онлайн-режим. В объемах продаж мы, конечно, видим сокращение: в книжной рознице по рынку он снизился на 30 %. За счет онлайн-продаж мы более-менее держимся и сильно не падаем, но ситуация заставляет задуматься о том, как поддержать книжные магазины, ведь до сих пор продажи бумажных книг занимали более 90 % оборота издательств.

    Если смотреть на продажи «Эксмо» сейчас, то тут лидирует ниша психологии и нон-фикшен.

    В топе — «НИ СЫ», «НЕ ТУПИ» и «НЕ НОЙ». Можно сказать, это такой девиз — как пережить это непростое время.

    Еще в топе «Тысяча лучших мест планеты, которые нужно увидеть за свою жизнь». Тут, наверное, сыграло свою роль то, что в ближайшее время с путешествиями будут определенные сложности.

    Полки с бестселлерами «Эксмо» и АСТ

    Борис Куприянов, издатель и соучредитель магазина «Фаланстер»

    Продажи упали в среднем на 50–60 %. С упавшим оборотом становится сложно платить аренду и зарплату. Это касается и издательских домов: пока магазины не могут заплатить им, издательства не могут продать свои книжки. Мы сейчас впервые за 12 лет организовали доставку, но она не компенсирует тех потерь, которые мы несем. На этой неделе с указом Собянина закрываются и книжные. Если это закрытие продлится дольше по европейскому опыту, многие магазины не смогут открыться.

    Мне кажется, если вы любите читать и у вас есть магазин, в который вы привыкли ходить — неважно, «Фаланстер» это, «Циолковский», «Москва», «Библио-Глобус» или любой другой, — закажите там книги.

    Ситуация катастрофическая абсолютно. Мы рассчитываем и надеемся, что не закроемся, конечно. Но в регионах положение еще хуже: там и так мало денег, а при таких раскладах для некоторых магазинов это просто конец.

    Полка с книгами, которые есть в «Фаланстере»

    Алексей Докучаев, генеральный директор издательств Individuum и Popcorn Books

    Коронавирус, бесспорно, ударит по книжному рынку, и, хотя пока мы не видим ослабления спроса на наши книги со стороны магазинов, я предполагаю, что продажи бумажных книг могут на какое-то время снизиться. Плюс мы лишились всех офлайн-мероприятий, непонятна судьба ближайших книжных ярмарок.

    С другой стороны, читать люди не перестали, и наша нынешняя задача формулируется просто: обеспечить удобный доступ к нашим книгам.

    Поэтому сейчас мы уделяем максимум внимания онлайн-распространению. Все наши книги бесплатно доступны на Букмейте. Даже одна из самых важных наших весенних премьер — книга Эдуарда Лимонова «Старик путешествует», которую мы выпускаем совместно с проектом Bookmate Originals, — появится сначала в цифровом виде и уже сейчас бесплатно доступна новым подписчикам Букмейта. Через несколько недель выйдет бумажная версия, и в целом, пока будет возможность доставлять книги, мы будем предлагать читателям свои новинки и в электронном, и в печатном виде.

    Полки с новинками и хитами Individuum и Popcorn Books

    Рамиль Фасхутдинов, главный редактор издательства «Бомбора»

    Для издательства это абсолютно новая ситуация. Я — человек, который работает в издательском деле с 2007 года, — пережил уже два кризиса: в 2008-м и в 2014-м. Как говорят многие умные люди, каждый кризис не похож на все предыдущие. Этот преподнес много сюрпризов. Он развивался очень быстро. 27 февраля мы внутри редакции делали прогноз развития событий, и про самый негативный сценарий, где доллар может стоить 80 рублей, ТЦ будут закрыты, наступит общий карантин, мне ребята говорили: «Такое навряд ли случится». К сожалению, через четыре недели все так и произошло.

    Сейчас очень тяжело говорить о динамике продаж: каждый день у нас новая картина. В начале марта в магазинах был очень хороший трафик и продажи росли, но начиная с 10 марта мы увидели резкое снижение в офлайн-магазинах, и оно будет только увеличиваться.

    Мы пока что не видим существенного всплеска заказов в онлайне. Люди еще находятся в стадии непринятия проблемы и пока не перестроились. Какой-то рост в онлайне, конечно, есть, но он связан скорее с тем, что наши клиенты боятся нашего закрытия и делают крупные заказы. Надеюсь, дальше спрос в онлайне сможет перекрыть упавший офлайн.

    Каких-то глобальных проблем конкретно у издательства сейчас нет. Есть нюансы с тем, как сдавать книги в производство и оценивать их потом руками перед выпуском в продажу. Но, думаю, это все решится.

    Ключевая проблема — в офлайн-магазинах, нашем главном канале, который мы сейчас теряем. Страшно, что никто не понимает сроков, когда они смогут вернуться к работе. У нас сейчас есть несколько акций: где-то мы снижаем цены, где-то предлагаем скидки. Помогаем клиентам как можем.

    В целом чем дольше будет длиться карантин, тем сильнее изменятся потребительские привычки людей. Понятное дело, что сейчас будет всплеск продаж через интернет-магазины. Все массово переориентируются на онлайн.

    Люди могут перестать ходить по магазинам — и по книжным в том числе. И тогда мы потеряем большую часть интереса к книгам. Если книжные магазины не выпутаются из этого кризиса, то мы можем получить общее падение продаж книг и закрытие многих издательств.

    Большая проблема еще в том, что мы не знаем, куда сдвинется спрос. Возможно, когда кризис закончится, часть книг, которые мы заказывали и планировали выпускать в ближайшее время, уже будут совсем неактуальны.

    Но я думаю, что издательство выкарабкается и выживет. Книжный бизнес очень гибкий. Мы всегда можем переориентироваться на читателя и выпускать те книги, которые будут ему интересны.

    Полка с книгами «Бомборы», которые основаны на реальных историях

    Наталия Платонова, сооснователь книжного магазина «Маршак»

    У нас упал поток посетителей, в некоторые дни нулевая выручка, понятно, что из-за этого мы уходим в минус, потому что аренду, коммунальные платежи и зарплату продавцу никто не отменял.

    При этом два продавца ушли в самоизоляцию, и с 30 марта мы переходим на новый график работы — три дня в неделю. Что будет дальше, мы не знаем. Возможно, нам придется временно закрыть офлайн-магазин и работать в онлайн-режиме.

    Мы отчетливо понимаем, что сейчас мы на грани закрытия, потому что и в благополучные дни наш магазин не выходил в стабильный плюс, а сейчас, очевидно, если не предпринимать каких-то мер, то после карантина нашего магазина не будет.

    Неделю назад мы запустили онлайн-чтения, где в прямом эфире разные люди (журналисты, актеры, режиссеры, художники и вообще все желающие) читают свои любимые книги. Первые четыре дня чтения проходили по восемь часов в день, сейчас мы сократили их до четырех часов. Во время стримов мы просим наших зрителей поддержать нас финансово, чтобы как-то выкарабкаться из сложившейся ситуации.

    Кроме того, мы активно работаем над созданием интернет-магазина, чтобы люди могли покупать у нас книги онлайн и поддерживать нашу работу.

    Артем Степанов, генеральный директор издательства «Манн, Иванов и Фербер»

    Мы всегда работали удаленно, поэтому ситуация с вирусом повлияла только на работу офиса (это бухгалтерия и служба доставки). Там сейчас ввели режим дежурства. Остальные сотрудники издательства и так работали из дома.

    С точки зрения продаж мы уже видим общее снижение. Это касается всех каналов, особенно офлайна. Пиков продаж каких-то конкретных книг или тематик мы пока не наблюдаем.

    Сейчас пересматриваем планы выпуска новинок, потому что ожидаем дальнейшего снижения продаж в магазинах. Планируем продолжать работу с большим фокусом на цифровых продуктах и услугах, актуальных в нынешней ситуации.

    Наталия Соколова, руководитель отдела рекламы, маркетинга и PR магазина «Московский дом книги»

    Карантин сказался, как и на всех. Сохраняем работу интернет-магазина и не закрываем доставку: все онлайн-заказы будут выполнены.

    Софья Ярошевич, PR-менеджер издательства «Альпина Паблишер»

    До объявления карантина гендиректор издательства Алексей Ильин прогнозировал падение офлайн-продаж минимум на 30 % по итогам марта. Гендиректор и сооснователь издательства «Альпина нон-фикшн» Павел Подкосов ожидал падения продаж в офлайне на 30–40 %. Сейчас, когда объявлен карантин, или «выходные», книжные магазины закрыты на неделю, а значит, падение продаж будет сильнее, чем мы предсказывали.

    Вероятно, придется немного отсрочить выпуск некоторых новинок или скорректировать тиражи. Онлайн-продажи не смогут компенсировать падение доходов от потери офлайна.

    Также из-за падения курса рубля подорожали полиграфические материалы и услуги за рубежом. В России цены пока не выросли, но это лишь вопрос времени. Скорее всего, из-за падения доходов населения спрос на книги также сократится.

    Из-за риска заражения нам пришлось отменить много мероприятий. Часть команды постепенно уходила на удаленную работу. На следующей неделе, очевидно, на удаленке будут все. Мы не отчаиваемся, работаем в прежнем темпе, а где-то и в усиленном, продолжаем выпуск новых книг.

    От «Пандемии» до дневников Оруэлла — нон-фикшен о науке, культуре и истории на полке «Альпины»

    Михаил Иванов, основатель магазина «Подписные издания»

    Онлайн-продажи у нас не падают, а вот офлайн — снизились. Проходимость магазинов упала на 40 %, но выручка при этом сократилась всего на 15–20 %: видимо, люди закупаются с запасом, готовятся к апокалипсису.

    Людей в магазинах нет, но сотрудников мы бросить и уволить не можем: они приходят, дезинфицируют все, следят за порядком.

    Есть же еще такой момент, как воровство, и на него коронавирус не распространяется. Сейчас это обострится еще больше, к сожалению, поэтому оставлять магазины без присмотра никак нельзя.

    Никого увольнять и сокращать не собираемся. У нас был план по расширению и найму новых сотрудников, но пришлось отложить.

    Мы пытаемся больше вкладывать в онлайн, сильно развиваем инстаграм, упростили доставку: сделали ее бесплатной при заказе от 500 рублей. Работы много, есть и другие проекты, останавливать процессы совсем не можем. У нас очень много контрагентов, мы дисциплинированные плательщики и хотим этот статус за собой сохранить.

    Мы в целом не унываем. У наших покупателей есть большой кредит доверия к нам. Но мы понимаем, что не можем призывать людей заказывать именно у нас: сейчас ведь всем тяжело, и мы не считаем себя вправе кричать о своих проблемах. На несколько месяцев запас прочности есть, а там, надеюсь, кризис пойдет на спад.

    Еще стоит, конечно, вопрос о том, что будет дальше. Обычно лето — это безумно прибыльное время в книжном деле, во многом благодаря туристам. А из-за общего карантина непонятно, будет ли ближайшее лето таким же успешным в плане продаж. Думаю, что уже в мае будет понятна перспектива.

    Полка с книгами «Подписных изданий» — от искусствоведения до научной фантастики

    Михаил Котомин, главный редактор издательства Ad Marginem

    С введением карантина изменилось, в общем-то, все. Редакция перешла на удаленную работу, в офлайн-магазинах творится ужас. Поэтому мы пытаемся в усиленном ритме цифровизироваться, увеличить свое сетевое присутствие. На этой неделе поставили книги в Wildberries, чего давно не могли сделать.

    Сейчас наши главные цели — выстроить продажи через онлайн-ресурсы, сохранить команду и придумать онлайн-версию редакционной работы. И главное — нужно активно общаться с коллегами. Парадоксально, но самоизоляция повысила наш уровень коммуникации: пытаемся сейчас объединиться и максимально поддержать друг друга.

    Ситуация для книг сейчас очень тяжелая.

    Книжное дело в России на две трети — дело малого и среднего бизнеса. И под ударом сейчас в первую очередь книжные магазины: до издательств это дойдет позже, когда станет ясно, на сколько будет распространяться режим изоляции. Сейчас нужно привлекать внимание не только к сектору кафе и ресторанов, но и к книжному делу тоже.

    Боюсь, что если не будут приняты какие-то меры, то книга сказочно изменится.

    «Одинокий город», «Мунк», «Дресс-код» — на время карантина некоторые книги Ad Marginem доступны на Букмейте бесплатно

    Сергей Пархоменко, сооснователь магазина «Пархоменко»

    Если сравнивать последнюю неделю с январем и февралем, то людей стало меньше на 60–65 %. Но мы продолжаем работать в штатном режиме и оплачивать все счета и услуги.

    Мы изначально открывали наш небольшой книжный, чтобы напомнить людям: покупать можно не только в интернете, у живых магазинов есть свои плюсы. Мы хотели, чтобы люди приходили к нам, общались, трогали книги. Нам этот момент физического контакта кажется очень важным.

    И конечно, у нас не было цели открыть интернет-магазин. Но сейчас мы пытаемся перепрофилироваться, развиваем диджитал-команду, на прошлой неделе запустили доставку — надеемся, это спасет ситуацию. Наши покупатели, которые увидели новость про запуск доставки, уже начали активно заказывать, потому что хотят нас поддержать.

    Михаил Богданов, основатель издательства комиксов «Комильфо»

    Мы сократили план выпуска на 25 % и урезали тиражи изданий на 20–40 %, дорогие и подарочные книги перенесли по плану на конец года, а сейчас стараемся запускать в работу только потенциальные бестселлеры либо книги, которые в какой-то степени актуальны в нынешней ситуации. В рекламе упор делаем на нишевые магазины (поддерживаем комикс-шопы) и интернет-каналы; на крупные книжные сети трафик вести стало бесполезно, там продажи упали в несколько раз.

    Работу в период карантина приостанавливать не планируем — напротив, есть время без особой спешки привести дела в порядок и подкорректировать внутренние процессы.

    Малым издательствам приходится сложнее, многие как раз приостанавливают свою деятельность на несколько месяцев, пока история с пандемией не утрясется.

    Иван Чернявский, сооснователь cети магазинов комиксов «Чук и Гик»

    Больше всего кризис ударил по рознице: людей в магазин стало приходить меньше — примерно на 20 %. И поток уменьшается очень стремительно. Но мы обратились с призывом к своим покупателям, объяснили им ситуацию, сказали: «Если не сейчас, то уже никогда». И это дало эффект: у нас сильно выросло количество заказов — и, главное, крупных заказов в интернет-магазине, потому что мы всячески стимулировали людей их совершать, в том числе с помощью бесплатной доставки. У нас не очень сильно, но ощутимо вырос средний чек в магазинах. Людей приходит меньше, но они оставляют больше денег. Я спрашивал продавцов: люди говорят, что целенаправленно пришли нас поддержать.

    Перспективы очень мрачные. Нам пошли навстречу наши арендодатели, но это разговор только про следующий месяц, а аренду за этот нам уже выставили — и вот ее заплатить было трудно. Что будет дальше, пока не знаем. Неделю, может, мы продержимся на такой позитивной волне, как сейчас. Хотя я понимаю, что даже наши преданные покупатели уже потратили запас денег, выделенный, грубо говоря, на нас.

    Но если это продлится больше чем одну неделю — а будет странно, если не продлится, — это будет разрушительно. На этой неделе мы серьезно обсуждали вопрос закрытия одного из наших магазинов. Благо ситуация немного исправилась. Но даже три недели в таком режиме нас сильно подкосят.
    Read more »
  • Федор Катасонов: «Главная причина паники — информационная бомбардировка мозга»

    Новый герой нашей кампании #сидичитай— педиатр и автор книги «Федиатрия» Федор Катасонов. Он объяснил, почему отказался от планового приема пациентов, предложил свой способ борьбы с паникой и рассказал, какой классический русский роман полюбил с возрастом. Полка с важными для Федора книгами — от «Теллурии» Владимира Сорокина до «Записок примата» Роберта Сапольски — уже на главной странице Букмейта.

    Помимо прочего, Федор Катасонов — автор популярного телеграм-канал о здоровье «Федиатрия»
    Помимо прочего, Федор Катасонов — автор популярного телеграм-канал о здоровье «Федиатрия»

    — Находитесь ли вы на карантине? Изменился ли ваш распорядок дня?

    — Карантин — это для контактных и подозрительных. Я в самоизоляции, но окончательно вышел на нее только что. До этого, помимо прогулок с собакой, ездил на своей машине на работу. У меня большая часть пациентов — плановые, и я решил отказаться от приема, чтобы простимулировать их не выходить в такое время из дома. Сейчас критически важное время, когда надо изолироваться по максимуму. Свой распорядок дня менять не собираюсь: у меня есть домашняя работа, я не на каникулах. Разве что на час дольше сплю утром.

    — Чего вам сейчас больше всего не хватает? От чего пришлось отказаться?

    — Больше всего мне не хватает возможности обнимать друзей. И дети у меня далеко за городом, скучаю и по ним.

    — Как пандемия повлияла на вашу работу и как вы справляетесь с текущей нагрузкой?

    — Прием, естественно, сократился — у меня ответственные пациенты, которые тоже самоизолируются. Однако появилось много страхов и тревог, поэтому сообщения от пациентов льются рекой. Нагрузка, которую я сейчас испытываю, меньше связана с работой и больше — с окружающей паникой. Беспрецедентное, интересное время, и люди не очень умеют совладать с новыми вызовами.

    — Как не поддаваться панике в сложившейся ситуации?

    — Думаю, в какой-то отдельный момент за последнее время паника возникла у каждого. Некоторые не выдерживают, у других есть рабочие механизмы, помогающие с ней бороться. Я вижу много постов в соцсетях, потому что людям трудно держать это в себе. Некоторые написаны для упорядочивания собственных мыслей, некоторые — просто выплеск эмоций; много агрессии и злости. Но это помогает. Лично я, однако, предпочитаю в критических ситуациях, которые случаются редко, справляться психотерапией и разговором с женой. Но еще эффективнее мне видится профилактика.

    Поскольку главной причиной паники служит не коронавирус, а информационная бомбардировка мозга, лучшим средством я считаю отключение от инфоканалов. Некоторым кажется, что это дичь, но их родителям, например, может казаться, что дичь — это жизнь без телевизора. Все относительно, и без соцсетей и новостных каналов вполне можно жить.

    Мне очень помогает мой личный мораторий на посты, комментарии и дискуссии в фейсбуке. Я воспринимаю пандемию как время обратить внимание на реальный мир: семью, дом, собаку, а в качестве основного инфоканала выбираю книги.

    Федор Катасонов. Фото из личного архива
    Федор Катасонов. Фото из личного архива

    — Что вы любили читать в детстве?

    — Я обожал детские энциклопедии, книги о животном мире, «Властелина колец» и прозу Хармса. Я прочитал подряд все до одной комедии Шекспира, а потом все рассказы о Шерлоке Холмсе. Я все так читал: прямо по библиографии. Любил любимое всеми: и «Мастера и Маргариту», и «Понедельник начинается в субботу», и скандинавские сказки.

    — Какую книгу полюбили с возрастом?

    — Если говорить о тех, которые не зашли с первого раза, то это многое из школьной программы, что я полюбил, лишь перечитывая при подготовке в институт. Скажем, «Мертвые души».

    — Какую книгу вы считаете переоцененной?

    — Я считаю очень переоцененным творчество Бродского. Того, который поэт; архитектор мне нравится. Ну и религиозные тексты, хотя и крутые местами, в целом сильно переоценены.

    — Как вы читаете? Есть ли у вас связанные с чтением ритуалы?

    — Я читаю только бумажные книги (прости, Букмейт). Иногда читаю с экрана, если присылают книги на рецензию до печати, но и те нередко распечатываю. Читать люблю лежа, в том числе в ванне, но иногда читаю сидя.

    Однажды попробовал читать за рулем велосипеда, но это плохо кончилось, так что с тех пор предпочитаю для чтения более классические позы.

    Ручкой в книжках не рисую, страницы не заминаю, едой не заляпываю. Сказывается привитый культ.

    — Есть ли писатель, которому вы мечтали бы позвонить?

    — Я терпеть не могу разговаривать по телефону. Но если речь о самоизоляции, то я бы не отказался от видеочата с Хантером С. Томпсоном. А, из живых? Ну тогда мне было бы интересно поболтать с Сапольски или Млодиновым. А если брать наших, то наибольшее удовольствие я получил бы от разговора с Олегом Нестеровым. Читали «Небесный Стокгольм»? Отличная книжка!

    #сидичитай — кампания, в ходе которой известные писатели, актеры, художники, врачи и многие другие рассказывают, как они живут во время карантина, и рекомендуют свои любимые книги читателям Букмейта.

    Read more »
  • Григорий Свердлин: «Каждый день думаю о тех, кто из-за карантина не получит помощь»

    Букмейт запустил кампанию #сидичитай: чтобы не сойти с ума в самоизоляции, известные писатели, актеры, художники, врачи и многие другие рассказывают о своих любимых книгах нашим читателям.

    Григорий Свердлин, руководитель «Ночлежки». Фото из личного архива
    Григорий Свердлин, руководитель «Ночлежки». Фото из личного архива

    30 марта, в День бездомного человека, Bookmate Journal поговорил с Григорием Свердлиным — директором благотворительной организации «Ночлежка», которая с 1990 года помогает людям, попавшим в беду. Григорий рассказал нам о любимых книгах (его подборку от Гомера до Чарльза Буковски можно найти на главной странице Букмейта) и объяснил, как пандемия влияет на пожертвования и почему бездомных людей может стать больше.

    — Находитесь ли вы на карантине?

    — Да, сейчас в основном работаю из дома.

    — Чего вам не хватает? От чего пришлось отказаться?

    — Больше всего не хватает людей. Скучаю по коллегам.

    — Как пандемия повлияла на «Ночлежку»? И как вы реагируете на то, что происходит вокруг?

    — Чтобы не подвергать опасности наших клиентов, еще с 17 марта мы остановили работу петербургской консультационной юридической службы и «Культурной прачечной» — и туда и туда приходит по 30–60 человек в день, и сейчас это просто небезопасно для самих людей. Каждый день думаю о тех, кто из-за карантина не получит помощь.

    Остальные проекты «Ночлежки» — три наших приюта, два пункта обогрева и «Ночной автобус» — продолжают работу. Ремонт в московской консультационной службе и приюте тоже не останавливается, в апреле-мае планируем открыться.

    Помимо пандемии, на нас сильно влияет экономический кризис. Пожертвований уже стало меньше. И вскоре, я уверен, увеличится количество обращений к нам за помощью — кризис всегда приводит к тому, что бездомных становится больше.

    — Как не поддаваться панике в сложившейся ситуации?

    — Мне кажется, стоит иногда создавать дистанцию между собой и рябью событий и смотреть на все это как на авантюрный роман. Все происходящее, безусловно, трагедия, но и в увлекательности этому действу не откажешь.

    — Есть ли у вас цель, которой вы хотите достичь, пока весь мир на паузе?

    — Честно говоря, столько дел, что дожить бы до конца паузы.

    Фото из личного архива
    Фото из личного архива

    — Что вы обожали читать в детстве?

    — «Властелина колец» Джона Толкина.

    — Какую книгу полюбили с возрастом?

    — Огромное количество, я вообще книжный червь. Последние годы все больше читаю всяких философов: Померанца, Пятигорского, Мамардашвили. «Нравственные письма к Луцилию» Сенеки сейчас перечитываю в очередной раз.

    — Какую книгу вы считаете переоцененной?

    — Не знаю, мне как-то неуютно в роли арбитра общественного вкуса.

    — Как вы читаете? Есть ли у вас связанные с чтением ритуалы?

    — Ритуалов, наверное, нет, а читаю как придется — с Kindle, с телефона. Стихи люблю читать на бумаге, по старинке.

    — Есть ли писатель, которому вы мечтали бы позвонить?

    — Пожалуй, Чарльзу Буковски. Вообще очень люблю этих «алкогуманистов»: Буковски, Венечку Ерофеева, Сергея Довлатова, Дмитрия Горчева.

    Если вы хотите помочь «Ночлежке» — кликните на этот баннер
    Если вы хотите помочь «Ночлежке» — кликните на этот баннер


    Read more »
  • Стивен Кинг о смертоносных вирусах и самоизоляции

    Стивен Кинг как никогда актуален: смертельные вирусы, машины-убийцы и клоуны из ада на страницах его книг ценны уже не сами по себе, а как часть общественного диагноза. По просьбе Bookmate Journal Лиза Биргер рассказывает, какие нынешние глобальные проблемы и страхи предвосхитил гений ужаса и что нам со всем этим делать.

    Кадр из сериала «Под куполом» по роману Стивена Кинга. Источник: The New York Times
    Кадр из сериала «Под куполом» по роману Стивена Кинга. Источник: The New York Times

    Пандемия

    Кинг начинал писать в ужасное время: холодная война, ядерное противостояние, темные тени вьетнамской войны и грустный конец эпохи хиппи. Роман «Противостояние» (1978) о новой пандемии гриппа, за 19 дней выкосившей почти все население Земли, он чуть не бросил неоконченным, настолько тема казалась не нова — о смертельных пандемиях в 1970-х фантазировали не меньше, чем о ядерных апокалипсисах. Тем не менее у Кинга здесь возникает кое-что новое — это идея «темного человека», потустороннего героя, пробуждающего в людях их худшие качества.

    Изоляция

    Одна из основных идей Кинга — существует некая черная магия, потусторонняя сила, которую, если уж она прорвалась в этот мир, никак уже не остановить. Достаточно оказаться не в том месте, например в закрытом отеле, как в «Сиянии» (1977). Впрочем, чем старше становился Кинг, тем меньше мистики требовалось для его героев, чтобы превратиться в чудовищ. В романе «Под куполом» (2009) сверхъестественно только начальное событие — провинциальный городок полностью закрывает купол. А дальше достаточно усилий самих людей, чтобы эффективно перерезать друг друга. И только дети или сохранившие детскую чистоту помыслов могут остановить монстра, как в «Оно» (1985).

    Привычные вещи, ставшие опасными

    Милая собачка становится монстром-убийцей («Куджо»), машина убивает на почве ревности («Кристина»), демон покупает души людей за необходимые им вещи («Нужные вещи»), безобидные пейзажи пробуждают дух-убийцу («Дьюма-Ки»), мобильные телефоны превращают людей в монстров («Мобильник»). Королем Кинга сделало не его умение наглядно показывать потусторонние ужасы, а то, как потусторонние ужасы в его романах прорываются через знакомые повседневные вещи. Ты ни в чем не можешь быть уверен, и это чувство неопределенной опасности мира оказалось для многих читателей Кинга очень понятным: чем больше в мире неопределенности, тем актуальнее Кинг, описавший все связанные с ней страхи.

    Цели, оправдывающие любые средства

    Дебютный роман Кинга, опубликованный в 1977 году, и первый в длинной череде его ежегодных бестселлеров — история Кэрри, девушки со сверхспособностями, затравленной матерью и одноклассниками. В «Кэрри» впервые проявляется знаменитая кинговская двойственность — героиня здесь и настоящее чудовище, массовая убийца, и объект читательского сочувствия, ведь ее все обижают и вообще виновато общество.

    В следующем романе Кинга про сверхлюдей и сверхдетей, «Воспламеняющая взглядом» (1980), герои получают сверхспособности не просто так, а в результате экспериментов государства. И когда государство возвращается за героями и их детьми, нам кажется, что они в полном праве уничтожить этих противных агентов «Конторы». Оправдание средства ради целей станет одной из главных тем Кинга — так, например, героиней одной из лучших его книг «Долорес Клейборн» (1992) становится женщина без всяких суперспособностей, убивающая мужа-насильника.

    Попытки победить смерть

    Действие большинства произведений Кинга происходит в его родном штате Мэн. Его герои живут в маленьком мирке, окруженные близкими людьми, и мечтали бы этот мир сохранить. Но все усилия по причинению миру еще большего добра открывают дорогу в ад, настоящий и, в отличие от самой жизни, бесконечный. Так, в «Кладбище домашних животных» (1983) желание воскрешать любимых кошечек приводит к нашествию зомби. А в романе «Возрождение» (2014) священник, излечивающий людей с помощью магического «тайного электричества», открывает дверь в хаос загробного мира, одно знание о существовании которого уже ведет к безумию.

    Неизбежные исторические катастрофы

    Хорошо, мы поняли, всюду зло. Но можем ли мы его исправить? И если заполучить сверхъестественные способности так легко, почему бы не воспользоваться ими для всеобщего блага? В одном из первых романов Кинга, «Мертвой зоне», школьный учитель Джонни Смит после сотрясения мозга приобретает способность, касаясь людей, узнавать их будущее. Ему открывается, что популярный политик, рвущийся к власти, начнет Третью мировую войну. Для предотвращения катастрофы все средства кажутся хороши, и именно здесь Кинг впервые показал возможность убеждать: «Видишь Гитлера — хватай винтовку». Джонни Смит фантазирует о путешествии в 1932 год: кто не остановил бы Гитлера, будь у него такая возможность?

    Интересно, что со временем Кинг передумал и больше не считает, что история подлежит исправлению. В романе 2011 года «11/22/63» герой получает реальный шанс отправиться в прошлое и переписать историю, предотвратив убийство Джона Кеннеди. Но легче в этой переписанной истории почему-то никому не становится. В наше время мы уже не верим, что добро побеждает зло просто потому, что таков моральный императив мира. Лучше это зло вообще не трогать — себе дороже. Пусть оно как-нибудь само.

    Больше книг короля ужасов — на полке «Стивен Кинг» на Букмейте

    Read more »
  • Георгий Черданцев: «„Щегол“ — неделя впустую потраченного времени»

    Букмейт запускает кампанию #сидичитай! Чтобы не сойти с ума в самоизоляции, известные писатели, актеры, художники, врачи и многие другие будут рассказывать о своих любимых книгах нашим читателям. Первый герой — комментатор и телеведущий Георгий Черданцев. Его любимые книги уже можно найти на главной странице Букмейта: в подборке есть «История западной философии», «Улисс» и юмористические шедевры Гашека и Зощенко. Помимо этого Георгий ответил на вопросы Bookmate Journal о том, как карантин изменил его привычную жизнь, с каким писателем он поболтал бы о женщинах и почему он относится к современной литературе с предубеждением.

    Страна запомнила голос Черданцева, после того как он феерично прокомментировал четвертьфинал Евро-2008 Россия — Нидерланды. Сейчас Георгий — лицо канала «Матч ТВ»
    Страна запомнила голос Черданцева, после того как он феерично прокомментировал четвертьфинал Евро-2008 Россия — Нидерланды. Сейчас Георгий — лицо канала «Матч ТВ»

    — Что вы делаете на карантине? Какой у вас распорядок дня?

    — Лично меня никто на карантин не отправлял, но, так как у сына каникулы, которые потом продлятся неизвестно сколько, можно сказать, что семья находится на даче в режиме добровольной самоизоляции: мы общаемся с другими людьми только по телефону, как и сын со своими сверстниками. В гости не ездим, гостей не принимаем. В моем распорядке поменялось ровно то, что зависит от эфиров, которых стало значительно меньше, и от внешкольной жизни сына, которая сейчас проходит в пределах дачи. Соответственно, и я гораздо больше времени провожу в этих же пределах.

    — Чего вам больше всего не хватает на карантине, по чему скучаете?

    — Бассейн, спортзал. Не могу сказать, что помешан на фитнесе, но, поскольку бассейн в Москве рядом с домом, хожу в него довольно регулярно, так что этого не хватает. А самое главное, конечно, это отсутствие свободы: я привык жить в таком режиме, что если мне завтра нужно сесть в самолет и куда-то полететь — по делам или просто так, — я сажусь и лечу, а вот такое вынужденное ограничение свободы, конечно, удручает. С ужасом вспоминаю те времена, когда поездки за границу были недоступны и казались чем-то совсем неосуществимым.

    — Есть ли у вас цель, которой вы хотите достичь, пока весь мир на паузе?

    — Сейчас у меня, к сожалению, нет работы, ради которой хотелось бы уехать на край света, чтобы никто не мешал, как это было, когда я занимался своей книгой «Истории чемпионатов мира». Так что с нетерпением жду, когда спортивный мир вернется к нормальной жизни, и я вместе с ним.

    Георгий Черданцев со своей книгой. Фото: Матч ТВ
    Георгий Черданцев со своей книгой. Фото: Матч ТВ

    — Как пандемия повлияет на индустрию спорта? Что, на ваш взгляд, должно измениться в будущем?

    — Не думаю, что глобально что-то изменится. Хотя человечеству выпал хороший шанс задуматься и одуматься: экология в первую очередь требует, чтобы люди пересмотрели свое отношение к процессу потребления всего, в том числе в сфере развлечений, к которой относится спорт.

    Но большинством людей движет желание заработать, поэтому, думаю, через два-три месяца после окончания пандемии про нее забудут, как и о дельфинах в Венеции, хотя этот город, по-хорошему, нужно было бы закрыть и делать доступ в него по квотам, как к фреске да Винчи «Тайная вечеря».

    Но кто же откажется от желания зарабатывать на туристах больше и больше? То же самое в большом спорте.

    — Как в этой ситуации не поддаваться панике?

    — Как советовал профессор Преображенский: не читать газет. Ни советских, ни антисоветских, никаких. А еще оградить себя от того, что гораздо страшнее коронавируса: социальных сетей, YouTube и всей той ахинеи, которую туда без конца сливают все кому не лень.

    — Какие книги вы любили читать в детстве?

    — Я сейчас объясняю своему сыну, которому 11 лет и который куксится на даче от недостатка живого общения с друзьями, что он счастливый человек: когда я был в его возрасте и жил с дедушкой и бабушкой летом на даче, у меня не было ни гаджетов, ни телевизора, ничего, даже ровесников в дачном поселке не было — зато были книги, по сути, единственное тогда развлечение. Читал все подряд, но все-таки, как ребенку из академической среды (родители — научные сотрудники МГУ, бабушка — профессор МГИМО), мне старались давать классическую литературу, а то, что мне было сложно читать в силу возраста, вслух читала мама: например, «Мастера и Маргариту» мне прочитали лет в 10–11. Как все читающие дети, я обожал книги о приключениях (Жюля Верна, конечно); еще мне очень нравились книжки Джека Лондона про собак — «Майкл, брат Джерри» и особенно «Джерри-островитянин». Ну и «Зов предков», само собой разумеется.

    — Какую книгу полюбили с возрастом? Есть ли произведение или автор, к которому вы продолжаете возвращаться?

    Лев Толстой. Понятно, что школьная программа не может не включать в себя этого классика, но в 15–16 лет невозможно понять то, что вложено в его произведения. Я в зрелом возрасте перечел, например, «Анну Каренину» и удивился (сильно удивился), что она далеко не только о том, что нам рассказывали в школе и на филологическом факультете МГУ, где я учился.

    — Какую книгу вы считаете переоцененной?

    — Ну, из последнего — «Щегол» какой-то американской дамы. Я вообще с предубеждением отношусь к современной литературе, и, как правило, это предубеждение оправданно. Тысяча страниц, неделя впустую потраченного времени. Хотя, с другой стороны, подобная графомания не всякому дана: это ведь нелегко складывать предложения, абзацы, страницы, главы, романы так, что за этим, кроме складно составленных, как в игре «Скрабл», слов, нет ничего. Ну вообще ничего! Удивительно просто, что это многим нравится.

    Или вот еще модный сейчас швейцарский автор детективов Диккер.

    Прочитал как-то в отпуске тысячу страниц в его исполнении и, когда закончил, был не просто разочарован, а пребывал даже в некотором негодовании: как соотечественнику Дюрренматта не стыдно выдавать вот такое за детектив?

    Удивительно просто, что и это многим нравится, но я думаю, что подавляющее большинство из них не имеет понятия о том, кто такой Фридрих Дюрренматт, им что-нибудь современное подавай, и в этом главная проблема нынешней литературы постмодернизма, постпостмодернизма и ее читателей.

    — Как вы читаете? Есть ли у вас связанные с чтением ритуалы?

    — Не могу читать электронные книги, с монитора компьютера. Нужно держать книгу в руках. Я очень придирчив к шрифту, бумаге. Нравится переворачивать страницы, слышать, как они шелестят. Ну и очень важно найти подходящую позу на диване или в кресле для чтения, чтобы обязательно рядом была поверхность, куда можно поставить чашку горячего чая.

    — Есть ли писатель, которому вы с детства мечтали позвонить?

    — Не могу сказать, что мечтал об этом с детства, но с удовольствием поболтал бы о женщинах с Александром Сергеевичем Пушкиным и о жизни с Сергеем Донатовичем Довлатовым.

    Read more »
  • Тимур Кибиров: «Главное свойство советской власти — ложь от начала до конца»

    В конце 2019 году в издательстве Individuum вышел роман Тимура Кибирова «Генерал и его семья» — крупная проза, пожалуй, самого влиятельного сегодня русского поэта. Публикуем интервью, которое редактор «Полки» Лев Оборин взял у Кибирова на презентации его новой книги в Государственном музее истории российской литературы имени В. И. Даля.

    Тимур Кибиров — автор более двадцати поэтических книг и лауреат премии «Поэт». Фото: YouTube
    Тимур Кибиров — автор более двадцати поэтических книг и лауреат премии «Поэт». Фото: YouTube

    Лев Оборин: Хочу начать с того, что роман «Генерал и его семья» мне страшно понравился: я давно ничего настолько радующего не читал. Я правильно понимаю, что вы писали эту книгу последние пять лет?

    Тимур Кибиров: Так точно, да. Думал, что больше, но, когда посчитал, оказалось, что пять.

    С текущей жизнью этот роман мало связан. Он о том времени, к которому мы как-то благополучно и довольно быстро приближаемся снова. О времени, которое неостроумно называли годами застоя.

    Л. О.: Собственно, про годы застоя очень интересно поговорить. С одной стороны, они снова приближаются. С другой, читая роман, который насыщен невероятным множеством деталей, мы понимаем, что это такая терра инкогнита, быт которой воспеть было практически некому. Вы, мне кажется, решили выполнить эту функцию.

    Т. К.: Ну, не стоит преувеличивать, чтоб так уж некому. Мне в заслугу можно поставить такую удивившую меня самого массивную форму. Но и то непонятно, заслуга это или недостаток.

    Л. О.: Я читал, что это ваш первый большой роман. То есть предыдущая книга «Лада, или Радость» — это такой разбег к по-настоящему крупной прозе?

    Т. К.: Ну, «Лада» совсем-совсем маленькая по сравнению с этим. И романом она мной названа только из хулиганства. Скорее, как справедливо сказал Андрей Немзер, это «поэма в прозе».

    Л. О.: А тут сразу «исторический роман», как гласит подзаголовок. Я с тревогой думал, что это может многих отпугнуть. Потому что кажется, что исторический роман — это если не Лев Толстой, то Василий Ян или что-нибудь в таком роде.

    Т. К.: Или Вальтер Скотт мой любимый. Я, честно говоря, не задумывался. Если бы мне это пришло в голову, подзаголовок я бы, конечно, убрал. Но для моего поколения это скорее плюс. Я очень люблю исторические романы. Я буквально вырос на Скотте и с удовольствием читал в детстве того же Яна.

    Л. О.: Мне-то как раз кажется, что этот подзаголовок очень удачный, потому что этот роман исторический в том же смысле, что и ваша поэма «Сквозь прощальные слезы». Это вещь, которая охватывает очень большой пласт советского быта. Причем — несмотря на то что здесь присутствует несколько карикатурное, как у дочери главного героя, диссидентство — в основном это роман о людях совсем другого склада: о людях казарм, о людях закрытых городов. О тех, про кого написана ваша поэма «Сортиры». Я ее не раз вспоминал, потому что какие-то вещи совпадают буквально — закрытый военный город Тикси-3, например. Почему вам захотелось про это написать?

    Тикси-3 — самый северный закрытый военный городок России — находится в Якутии. Фото: vostokphotos.ru
    Тикси-3 — самый северный закрытый военный городок России — находится в Якутии. Фото: vostokphotos.ru

    Т. К.: Писать можно только о том, что ты хоть чуть-чуть знаешь. Писать о писателях и поэтах, на мой взгляд, совсем дурной тон, особенно для первой большой книги. А что еще я знаю и помню? Мое детство и юность до поступления в институт прошли в таких городках. Это моя жизнь. Хотя боюсь, что с моей не очень четкой памятью не исключено, что я совершил много ошибок и в текст проникли анахронизмы. Это вроде бы настоящий роман, но и все-таки такая — пошлое словосочетание — поэтическая проза.

    Л. О.: К поэтическому мы еще вернемся. Мы с места в карьер начали говорить о героях, о закрытых городах и о казарменном быте потому, что ровно это и составляет ткань романа. Главный герой — генерал по имени Василий Иванович Бочажок. Здесь есть и его семья, которая неожиданно разрастается, потому что любимая дочь генерала возвращается с учебы в Москве глубоко беременной. Еще у генерала есть младший сын — 15-летний подросток по имени Степа, который зажат, «словно маленькая, но не очень гордая страна третьего мира между двумя быкующими сверхдержавами». В семье действительно напряженные взаимоотношения: генерал, который бесконечно любит свою дочь, и дочь, которая тоже очень любит своего папу, но живет, как ей кажется, какой-то совершенно другой жизнью и весь этот Советский Союз видала в гробу.

    Сам главный герой растет в сталинские годы. И там есть замечательный момент, как бы сейчас сказали производители сериалов, такой моральный клиффхэнгер (Сцена в кино, сериалах или литературе, когда герой оказывается перед сложным выбором; обычно в этот момент повествование резко обрывается. — Прим. Bookmate Journal), когда он ребенком начинает писать товарищу Сталину донос на издевающегося над ним дядю. Я уже был готов принять этот поступок и решил, что он бы не испортил в моих глазах генерала, но вы решили стать ему добрым демиургом.

    Вообще, автор, как Петрушка, возникает в книге на каждом шагу: он общается с персонажами, пытается остановить их от совершения каких-то предосудительных действий. И, наоборот, герои сами начинают разговаривать с автором, читатели тоже в какой-то момент просят: «Тимур Юрьевич, заканчивайте ваши проповеди». И тут хочется задать вопрос: это какая-то сознательная штука или так получилось само собой?

    Т. К.: Видно, мне это органически свойственно. Но, когда я только начинал писать и с этим столкнулся, я задумался. В принципе, я мог бы все эти разговоры с автором и его постоянное присутствие в книге волевым усилием прекратить и все переделать. Но потом я понял, что это все-таки не случайно.

    Набоков — не помню где — довольно строго говорит, что настоящий читатель должен отождествлять себя не с героями, а с автором. Требование справедливое, но чрезвычайно жесткое, потому что читатель — тем более молодой, увлеченный книгой — конечно, ассоциирует себя не со Львом Толстым, а с Наташей, или с князем Болконским, или с Пьером. И я решил вот таким простодушным незатейливым образом помочь читателю выполнить завет Набокова, чтобы он мог как бы вместе с автором писать этот роман.

    Л. О.: В контексте автора-героя сразу возникает вопрос про стихи, которыми роман, особенно в первой его части, наполнен. Стихи я, разумеется, начал гуглить и отыскал только одно или два в открытых источниках. Они обнаруживаются в тетради, которую генерал находит в ящике у своей дочери, пытаясь докопаться, кто же ее соблазнитель. Собственно, стихи эти написаны соблазнителем, который скрыт за двумя инициалами. Насколько я понимаю, это ваши юношеские тексты?

    Т. К.: Даже не совсем юношеские — до 30 лет. А инициалы К. К. — это Кирилл Кибиров. В молодости это был мой псевдоним.

    Л. О.: Но почему же вы решили Кириллу Кибирову, то есть себе, приписать вот это…

    Т. К.: Такое недостойное поведение?

    Дело в том, что я вспоминаю себя молодого с некоторым отвращением, хотя в буквальном смысле никакую генеральскую дочь я в свое время не обрюхатил и никаких детей на стороне у меня не было — но вполне могли быть. И повел бы я себя, наверное, как и этот так и не появляющийся на страницах стихоплет.

    Л. О.: Стихи в романе занимают страниц 20, если не больше. Такое впечатление, что вам ужасно нравится ругать самого себя устами честного, хорошего генерала, который читает все эти с налетом модернизма стихи и ни черта в них не понимает. Вы бы сами себя так сейчас ругали или это все-таки какое-то утрирование?

    Т. К.: Я почти полностью согласен с генералом в оценке этих стихов.

    Л. О.: Вообще, конечно, словосочетание «роман со стихами» у нас сразу вызывает в памяти еще один замечательный текст.

    Т. К.: Конечно! И не один. Я знаю как минимум два, а их наверняка больше. Это «Между собакой и волком» Саши Соколова и «Посмотри в глаза чудовищ» Успенского и Лазарчука, хотя там стихи, по-моему, не их, а Гумилева. Роман со стихами — это в русской традиции почти канон.

    Л. О.: А вам было важно к нему приобщиться?

    Т. К.: Не знаю. Первоначально одна глава должна была быть написана стихами. Должна была быть глава, где генералу совсем печально, тяжело, и автор, начиная с прозы, постепенно переходит на траурное пение. Но не получилось.

    Мне показалась забавной очень характерная для того времени черта: неглупый генерал обожает классическую музыку, замечательно поет «Застольную» Бетховена. И когда он сталкивается с языком современной, но другой культуры, возникает абсолютное непонимание: ему кажется, что это не просто плохие стихи, а что это написано сумасшедшим. У этих несчастных генералов выросли дети — носители другого языка.

    Лев Оборин и Тимур Кибиров на презентации «Генерала и его семьи». Фото: пресс-служба ГМИРЛИ имени В.И. Даля
    Лев Оборин и Тимур Кибиров на презентации «Генерала и его семьи». Фото: пресс-служба ГМИРЛИ имени В.И. Даля

    Л. О.: Этот роман ценен еще и тем, что сталкивает разные мировоззрения и менталитеты — и оказывается, что они могут ужиться. В каком-то смысле эти люди у вас продолжают друг друга любить, они не банят друг друга в фейсбуке навечно, как это происходит сейчас, не расплевываются.

    Т. К.: На мой взгляд, тут дьявольская разница в том, что расплеваться они не могут — это отец и дочь, горячо друг друга любящие. И в то же время ничего хорошего из их совместной жизни, на мой взгляд, выйти не могло.

    Л. О.: Дело даже не в том, что они отец и дочь и поэтому не могут поссориться. Есть примеры, когда отец и дочь ссорятся навсегда, сын доносит на отца — все это во времена юности самого Бочажка было много раз. Мне кажется, просто вы их всех страшно любите.

    Т. К.: Конечно!

    Л. О.: Без этого ничего бы не было. Вот нам благодаря вашему любовному взгляду глубоко симпатичен этот солдафон, который любит Бетховена, эта глуповатая, но при этом честно ненавидящая все это советское застойное дочка, ее новый муж, ее брат, который незаслуженно оттеснен. Они все овеяны вашей любовью. Интересно все-таки, в каком смысле они придуманные, а в каком — подсмотренные. То есть любите ли вы тех, кого вы знали, или тех, кого вы придумали?

    Т. К.: Тут запутанная история. Жена генерала действительно очень похожа на мою маму: красавица, умница и необыкновенная рукодельница, и из тех же мест — осетинка из города Нальчик. Все остальные все-таки придуманы. Хотя можно сказать, что мои сестры и я отчасти похожи на эту генеральскую дочку. И уж точно я в подростковом возрасте был похож на этого Степу. Мой папа-полковник на этого генерала совсем не похож: он был не такой цельный и простодушный.

    Если действительно чувствуется, что автор любит героев, значит, отчасти моя задача выполнена. Потому что я именно этого и хотел. Вернее, хотел-то я, конечно, чтобы читатель полюбил и почувствовал, как это печально, что из-за трагедии русской жизни, из-за чудовищного русского XX века они не могут быть счастливы по-настоящему.

    Л. О.: «Советский Союз, — пишете вы, — почитаю я не просто Империей зла, а самым настоящим Царством Сатаны, чертовыми куличиками и мерзостью пред лицом Господа. Но населяли-то его все-таки не бесы и демоны, а люди. Всякие. В том числе и очень хорошие». Где проходит граница между этой хорошестью и советскостью? Эти две стихии каким-то образом сосуществуют или это вообще разные уровни?

    Т. К.: По поводу советской власти от меня тонкости, задумчивой констатации сложности и неоднозначности не дождешься. Как я откровенно в этой книге пишу, главное свойство советской власти — ложь. Ложь от начала до конца. Ложь на всех уровнях. А кто отец лжи, нам сказано: отец лжи — дьявол. Поэтому я и говорю, что это царство дьявола.

    И вот в те самые 1970-е годы подросло поколение, которое что-то читало, что-то слышало и не очень боялось, потому что уже никого не расстреливали и на пустом месте не сажали. И тут-то все и кончилось, слава богу.

    Л. О.: В книге есть жуткие отрывки из воспоминаний Ивана Шмелева, из его показаний по делу убитого сына, и воспоминания Сергея Мигунова о красном терроре в Крыму. Есть письмо Шолохова Сталину о коллективизации на Дону.

    Т. К.: Это даже не о коллективизации — вот что удивительно. Опубликованы письма Шолохова Сталину 1932–1933 годов, где он говорил о том, что творится, что он сам видел. Эти письма драгоценны еще тем, что их писал не Солженицын, не какие-то недобитые попы, дворяне или купцы. Это убежденный коммунист пишет своему горячо любимому вождю. Тут о каком-то вражеском искажении действительности речи быть не может. И это такой кошмар. Когда я это прочитал, неделю не мог прийти в себя. Надеюсь, и на читателя они произведут такое же впечатление.

    Л. О.: У меня это как раз чуть ли не единственное место, которое вызвало какие-то сомнения.

    Т. К.: Почему?

    Л. О.: Из-за диссонанса с языком остальных частей романа. Понятно, что это сделано нарочно. Но при этом не понимаешь, то ли вы решили испортить юмористический роман, то ли вы решили юмористическим романом испортить вот эти трагические свидетельства. Как они стыкуются, я не до конца понял.

    Т. К.: Они должны стыковаться так, как стыкуется в жизни трогательное, смешное, все эти мелочи — с трагедиями. Мне не хотелось бы, чтобы этот роман воспринимался как юмористический.

    Л. О.: Но название романа, которое отсылает нас к роману Георгия Владимова «Генерал и его армия», не то что снижает, а переводит архетип военного романа в какой-то другой пласт, в другой слой, другой ряд.

    Т. К.: Тут я немного перемудрил. Мне хотелось и намекнуть читателю, что это такой вот почтительный поклон, и объяснить отличия, показать, что это скорее бытовой роман.

    Л. О.: В «Генерале…» много ваших казарменных воспоминаний. Это время стало для вас в человеческом смысле определяющим или это просто этап, который интересно описывать?

    Т. К.: Опыта советской казармы я не пожелаю никому. Правильно делали те мои сверстники, которые косили, чтобы не пойти в армию. Может быть, в единственном случае — именно в моем — это был очень полезный опыт. Печальный, трагический, но полезный. Он выбил из меня много дури и ни на чем не основанной гордыни.

    В армии я понял, что все мои умения писать венки сонетов, знание наизусть всего Блока и половины Баратынского и попытки читать на языке оригинала Шекспира не делают меня лучше сослуживцев. Я такой же слабак, такой же трус.

    Вся эта высокая культура никак не помогла мне вести себя достойно. Я поступал точно так же, как все эти несчастные парнишки из Сумской и Харьковской области, с которыми я служил. Спесь с меня была сбита, и надолго — надеюсь, навсегда.

    Кроме того, была мелкая литературная польза. До этого я писал те самые венки сонетов, как Блок, Вячеслав Иванов и Мандельштам, и считал, что именно так и должно писать. А тут я наконец столкнулся с реальностью, которую мне хотелось как-то эстетически оформить. Я понимал, что язык, которым я упивался, предаваясь графоманским восторгам, для этой цели абсолютно не годится. Так начались многолетние попытки найти какой-то адекватный язык для описания окружающей меня жизни.

    Л. О.: Вы пишете в романе, что героиня, если бы была чуть поумнее, обиделась бы на советскую власть еще и за то, что ее папа не стал прекрасным героем, рыцарем, а стал советским генералом. А как это сочетается с тем, что советская власть все время заставляет о себе писать, думать, комментировать себя, посвящать себе стихи?

    Т. К.: Вообще, мы от нее не застрахованы. Нашим детям уже врут и пытаются опять впарить им веселые картинки с кремлевскими стенами, добрыми дяденьками и парадами Победы. Те, кто в семье не получил прививку против этих глупостей, очень ведутся на это.

    Роман Тимура Кибирова «Генерал и его семья» можно прочитать на Букмейте и заказать печатную версию в нашем киоске.

    Bookmate Journal благодарит Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля за помощь в организации открытого интервью и подготовке материала.

    Read more »
  • Как работать в самоизоляции: советы гениев селф-хелпа

    Переход на удаленную работу ломает привычную жизнь. Как не отвлекаться, как спланировать свой рабочий день и что делать, если пропадает мотивация? Журналист и опытный удаленщик Михаил Сапитон (известный читателям Bookmate Journal экспериментами над своим распорядком дня и сном) рассказал, какие книги помогут со всем этим разобраться.

    Иллюстрация: Stephanie Deangelis stephaniedeangelis.com
    Иллюстрация: Stephanie Deangelis stephaniedeangelis.com

    Кажется, что на удаленке у вас будет гораздо больше времени. Этот миф рушится быстрее всего. Оказывается, что теперь вы не работаете удаленно, а живете прямо на работе — становится больше внеурочных часов и меньше перерывов. Виноват новый режим?

    Авторы этой книги говорят, что винить нужно себя. Сначала мы целенаправленно становимся максимально занятыми, а потом отвлекаемся, чтобы снять стресс. Тем более что раздражители сегодня на расстоянии одного клика — Facebook, Netflix и YouTube только вас и ждут.

    Качать силу воли и быстрее выполнять задачи — изнуряющий подход, который сломит вас быстрее, чем даст результат. Интригующие уведомления, как и списки дел, никогда не заканчиваются. В условиях, когда вы остались с работой один на один, нужно пользоваться другими техниками.

    Для начала разберитесь с планированием. Установите долгосрочные цели, на которые будете ориентироваться. Пользуйтесь списками дел, чтобы отслеживать ежедневный прогресс. Не смешивайте дела в одну кучу.

    Ставьте на день одну ключевую задачу. Не перегружайте себя и пользуйтесь тремя важными вопросами: «Что сегодня важнее всего?», «Что приносит больше всего пользы?» и «Что мне нравится делать?».

    Решите, кто вы: сова или жаворонок. Пусть режим работает в вашу пользу. Постройте работу так, чтобы посвящать самые продуктивные часы главному.

    Разделите рабочее время на блоки. Каждому блоку пропишите основные активности. Наиболее продуктивное время отдайте той самой ключевой задаче. Плотный календарь поможет держать себя в тонусе.

    Не дайте себя отвлечь. Соцсети авторы сравнивают с сиренами из гомеровской «Одиссеи». Одиссей знал, что не сможет им противостоять, поэтому привязал себя к мачте и залепил уши спутников воском. Вам достаточно пойти на меньшие жертвы: поставьте расширение для блокировки сайтов и отключите уведомления на телефоне.

    «Вот теперь я и пройду тот онлайн-курс, научусь играть/программировать/рисовать/говорить по-французски». Знакомо? Домашний режим — золотое время для подобных планов. Джош Кауфман в своем бестселлере рассказывает, как сделать обучение частью удаленной рутины.

    «Первые 20 часов» — книга про быстрое изучение основ, а не мгновенное достижение мастерства. Она в лучшем случае сделает вас амбициозным новичком, но и это уже немало. Вот с чего предлагается начать.

    Обозначьте приоритеты. Выпишите все навыки, которым хотите научиться, и выберите один главный. Браться за несколько дел сразу — соблазнительная, но бесполезная идея. Даже дома у вас вряд ли найдется больше часа или двух на обучение. Распылять это время крайне неэффективно.

    Поймите, какого уровня вы хотите добиться. Это позволит сбалансировать нагрузку и ответственность.

    Разделите навык на небольшие составляющие. Например, когда автор учился игре на укулеле, сначала разобрался с устройством инструмента, затем попробовал его настраивать, а лишь потом разучивал первые партии.

    Определите, что может помешать. Попрактикуйтесь в самоанализе: разберите возможные эмоциональные блоки, страхи или комплексы. Но не забывайте и о бренном — физических или финансовых ограничениях. Чем меньше будет проблем, тем легче учиться.

    Выделите время. Постарайтесь не просто растягивать свой день за счет депривации сна, а заменить обучением неприятные или непродуктивные отрезки дня. Если не понимаете какие, попробуйте вести дневник.

    Получайте обратную связь. Учиться нужно на ошибках, которые новичок у себя не заметит. Постарайтесь, чтобы вас оценивал учитель, партнер или хотя бы онлайн-тест — но не оставайтесь без фидбэка.

    Долгие лекции не нужны. Лучше учиться короткими отрывками по 20 минут, но делать это регулярно и последовательно. Эффект будет лучше, чем от пары затяжных учебных сессий.

    Совершенство — не главное. Помните, что вы просто осваиваетесь, а не ставите мировой рекорд. Мастерство приходит позже.

    Книга Марка Мэнсона, гения современного селф-хелпа, не о продуктивности, концентрации или управлении временем. Но на фоне мирового кризиса она — доступное средство против уныния.

    Мэнсон напоминает, что ожидание идеального будущего и постоянные мечты о нем не помогают счастливо жить. Человечество добилось невероятного прогресса, но вместо гордости за свои достижения обзавелось ментальными проблемами: технологии, достаток и общественный прогресс кажутся хрупкими на фоне глобальных угроз.

    Вместо мыслей об упадке стоит полагаться на надежду и помнить о силе человеческого духа. Люди никогда не перестанут искать неприятности. Чистого, ничем не омраченного счастья не удастся достичь. А приняв эту истину, с несовершенством окружающего мира тоже будет легче смириться. Даже если вокруг все хреново.

    Read more »
  • Иван Филиппов: «Индустрия развлечений — это индустрия повторов»

    Пока онлайн-кинотеатры дарят бесплатный доступ людям, сидящим дома в карантине, мы поговорили с Иваном Филипповым — креативным продюсером AR Films, автором телеграм-канала «Запасаемся попкорном» и книги «В следующих сериях. 55 сериалов, которые стоит посмотреть». Иван ответил на блиц-вопросы о том, что любит он сам, что смотрят его дети и стоит ли нам ждать вторую «Игру престолов».

    Иван Филиппов. Фото из личного архива
    Иван Филиппов. Фото из личного архива

    — Сериал, после которого вы полюбили телевидение.

    — «Скорая помощь»!!

    — Сериал, который вы чаще всего советуете.

    — Сложный вопрос, таких много, и очень зависит от ситуации. Пожалуй, у меня из самых часто рекомендуемых вечная классика: «Прослушка» и «Западное крыло».

    — Русский сериал, за который не стыдно.

    — За последние пару лет таких появилось уже несколько: это и «Оттепель», и нежно мной любимые «Измены», но самый-самый крутой, пока недостижимый идеал — «Звоните ДиКаприо!».

    — Любимый стриминговый сервис.

    — Я пользуюсь всеми, но чтобы вот прямо любимый… Пожалуй, пока таких нет. В чем-то мне нравится «КиноПоиск HD», в чем-то — «Амедиатека». Удивительно удобный новый сервис Apple TV+, но там пока очень мало чего есть.

    — У вас есть час свободного времени. Выберете одну серию драматического сериала или две — комедийного?

    — Всегда драму, меня сложно насмешить.

    — Сериал, который может стать новой «Игрой престолов».

    — Мне кажется, это очень неправильная постановка вопроса. Все платформы и главные телеканалы мира ищут вторую «Игру престолов», но это попытка в лаборатории вырастить молекулу любви. Это не очень, как мы понимаем, возможно. Но тем не менее индустрия развлечений — это индустрия повторов, у одного получилось, и сразу все конкуренты рванули пытаться воспроизвести успех. Удается это очень редко. Ну и потом еще важный вопрос: чтобы воспроизвести успех, надо идентифицировать все его составляющие. Стала ли «Игра престолов» хитом только потому, что это фэнтези? Только потому, что это увлекательный триллер о борьбе за власть и интригах? Благодаря батальным сценам? Драконам? Ледяным зомби? Пока индустриальный подход «а давайте мы экранизируем все фэнтези, до которого сможем дотянуться», но это стратегия механического повторения.

    — Сериал, который обожают ваши дети.

    — Старший (13) уже смотрит качественные взрослые сериалы: «Тьму», «Братьев по оружию», «Друзей», «Чернобыль», «Шерлока». Младший (8) из сериалов любит «Охотников на троллей» Гильермо дель Торо. А вот вместе они обожают «Гравити Фоллз». Смотреть могут бесконечно.

    — Лучший сериал по классике — российской или зарубежной.

    — Лучший сериал по книге для меня всегда тот, который приносит в историю что-то новое. Неожиданный взгляд, неожиданное творческое решение, неожиданные изменения. К классике же у всех довольно консервативное отношение, просто экранизация текста, шаг вправо, шаг влево — побег. Скучно.

    — Книга, по которой вы бы мечтали посмотреть сериал.

    — Всегда у меня это была серия романов Терри Пратчетта про городскую стражу, но сейчас, посмотрев трейлер и материалы, я думаю так: бойтесь своих желаний.

    Слушайте разборы ваших любимых сериалов в подкасте «В предыдущих сериях», который Иван Филиппов ведет вместе с главным редактором КиноПоиска Лизой Сургановой

    Read more »
  • 5 неочевидных книг Эдуарда Лимонова, которые стоит прочитать

    Не стало Эдуарда Лимонова — великого писателя, оригинального поэта и оппозиционера с 30-летним стажем. Романами «Это я — Эдичка» и «Дневник неудачника» он, по сути, создал свое собственное направление в отечественной прозе: среди его непосредственных учеников-наследников — Захар Прилепин, Андрей Рубанов, Сергей Шаргунов и многие другие. Мы изучили обширную библиографию Лимонова и выбрали книги, которые часто бывали обделены читательским вниманием.

    Эдуард Лимонов (1943 — 2020). Фото: Алексей Константинов
    Эдуард Лимонов (1943 — 2020). Фото: Алексей Константинов

    Книги про «чудный лагерек», куда Лимонов попал в 2001-м, и сопряженные с полученным опытом размышления. Повествование, как всегда, правдивое и без прикрас, герои, как водится, маргинальные, а судьбы — пугающе изломанные. Метафизика и правда торжествуют, но, как отмечает автор, за решеткой это торжество нужно только ему самому.

    «Нехорошо, нехорошо, полковник… За кого же вы меня держали в эти последние дни? За зеленого огурца какого-то глупого. Тогда как я — зеленая мазь на руках Божьих».

    Сборник заметок, посвященных разнообразным историям из жизни писателя, которые объединены одной темой: вода. Главы с названиями рек, морей и океанов в заголовках рассказывают не столько о географии земного шара, сколько о личной географии Лимонова, протянувшейся от Белого моря до Тихого океана и вместившей в себя немало примечательных встреч и событий.

    «Люди мрут непрерывно. И старые и молодые».

    Как говорят издатели, эта книга удивит даже тех, кто уже давно не удивляется выходкам Лимонова. Да и можно ли было привыкнуть к его хулиганской и вместе с тем серьезной манере? На этот раз писатель взялся за изучение происхождения и смысла человеческой жизни, и «поп-гностицизм» — самое точное определение того, с чем предстоит ознакомиться читателю

    «Я верю в то, что нас создала группа сверхсуществ. В Куране присутствует сильно выраженное местоимение „Мы“, и в Ветхом Завете мы находим его. Комментаторы и Библии, и Курана уверяют нас, что это Бог обращается к себе во множественном числе, подобно торжественному царскому „Мы, государь…“. Может быть, в ряде случаев это так и есть, однако встречаются места, не оставляющие сомнения, что создателей было как минимум несколько».

    Политический роман Лимонова, большинство героев которого либо легко узнать и соотнести с реальными фигурами современной России, либо названы напрямую: Немцов, Навальный, Яшин, Явлинский. В центре повествования — Дед — и на этот раз, кажется, это действительно альтер эго автора.

    «Прожив на Западе тьму времени, Дед, в отличие от русских, научился гордиться своим талантом, своим умом, своим опытом и наблюдательностью. А эти „скифы“, „печенеги“ проклятые, у них похвалы не дождешься, зимой, что называется, снега не выпросишь, сердился Дед. Несмотря на строптивость „скифов“ и „печенегов“, как Дед их называл в сердцах, Дед все же хотел им нравиться. Он считал себя плотью от их плоти, рожденным этим капризным и своенравным, жестоким и сильным народом, сыном его и терпел эту сволочь, своих соотечественников».

    В этой книге и правда больше смерти, чем жизни. Приятели детства, любимые женщины, именитые писатели, боевые товарищи появляются в характерных реалиях Москвы, Харькова, Нью-Йорка, Парижа и Белграда. Но это не поминальный список, не записная книжка, из которой вычеркивают контакты тех, кто уже ушел. Прежде всего это дань памяти Лимонова всем, кто оставил в его жизни след, а «жизнь не должна заканчиваться».

    «Я понял, что Маяковский их всех ранил навеки. От обедов, долларов, цветов и даже от твердых членов молодых людей ничего не остается, все сжирает неслышно время. Но остается слава, образ человека, который умел слагать слова в определенном порядке и сумел создать вокруг себя ауру тайны, необычности, секрета, да такую, что, как зачарованные, эти девочки-старушки живут под его музыку спустя полсотни лет после его ухода в мир иной».

    Другие книги Эдуарда Лимонова можно найти на его странице на Букмейте и на этой полке.

    За несколько дней до смерти писатель заключил договор с издательством Individuum: именно там выйдет его последняя книга «Старик путешествует»; чуть раньше она появится на Букмейте. Вечная память.

    Read more »
  • 10 главных книг Умберто Эко

    Для многих читателей Умберто Эко ассоциируется с главными писательскими добродетелями — богатым воображением и вниманием к деталям. Его романы по-прежнему издают огромными тиражами, открытия вдохновляют новые поколения филологов, а политические колонки цитируют при каждом удобном — точнее, прискорбном — случае. Мы собрали книги, которые представляют разные ипостаси Эко — популярного прозаика, семиотика-новатора и бесстрашного эссеиста.

    Образцовый постмодернистский детектив: два монаха-интеллектуала расследуют убийства в бенедиктинском монастыре в начале XIV века, попутно цитируя всю мировую культуру. Обязательное чтение — книга «Заметки на полях „Имени розы“», в которой Эко объясняет смысл заглавия и рассуждает о метафизике жанра.

    «Повсюду искал я покоя и в одном лишь месте обрел его — в углу, с книгою».

    Конспирологический триллер, предвосхитивший моду на тамплиеров и непосредственно повлиявший на замысел «Кода да Винчи» Дэна Брауна; книга о том, что все переплетено — по крайней мере, в сознании отдельно взятого параноика, спутавшего игру и реальность. Роман мечтал экранизировать видный эксперт по обсессиям Стэнли Кубрик, но автор ему запретил, о чем впоследствии публично сожалел.

    «Наука пока еще настолько мало осведомлена о процессе старения, что я не исключаю, что смерть является просто результатом неправильного воспитания».

    Квазиисторический роман о приемном сыне завоевателя Фридриха Барбароссы, который оказался завзятым выдумщиком, способным менять реальность вокруг себя. С выхода «Баудолино» прошло 20 лет, но медиевист Эко по-прежнему неотразим на родной территории; эту книгу можно читать и как изысканный роман о принципиальной двусмысленности бытия, и как энциклопедию о том, чем жила средневековая Европа.

    «Нет ничего приятней, чем выдумывать новые миры. Забываешь, до чего непригляден тот, в котором мы все живем. По крайней мере мне в то время так представлялось. Не понимал я, что выдумывание новых миров в конечном счете приводит к изменению нашего».

    Важнейшая работа Эко для понимания того, как устроен текст — с точки зрения семиотики и теории информации. А еще манифест нового чтения: не пассивного перелистывания страниц, а творческого соучастия в произведении.

    «Читатель знает, что каждая фраза текста, каждый образ открыт множеству значений, которые он должен выявить; в соответствии со своим расположением духа он подберет ключ к чтению, который покажется ему наиболее назидательным, и воспримет произведение в желанном для него смысле (вновь определенным образом вдыхая в него жизнь и видя его не таким, каким оно могло предстать перед ним в предыдущем чтении)».

    Продолжение подборки читайте на Bookmate Journal

    Read more »
  • Эксперимент: «Как я жил по расписанию Леонардо да Винчи»

    Леонардо да Винчи написал самую знаменитую в мире картину и самую дорогую книгу. Он был художником, архитектором, математиком, геологом, инженером, картографом и биологом. Специально для Bookmate Journal журналист Михаил Сапитон попытался заглянуть в голову гения и прожить неделю по его расписанию. Рассказываем, что из этого получилось.

    Часы да Винчи. Источник: web.ipmsusa3.org/content/da-vinci-clock
    Часы да Винчи. Источник: web.ipmsusa3.org/content/da-vinci-clock

    Как жил (и почему не спал) да Винчи

    Считается, что Леонардо использовал полифазный сон: спал 20 минут каждые четыре часа. Это если предположить, что в XVI веке существовали достаточно точные будильники.

    Получается, что день великого итальянца никогда не заканчивался, а на целые сутки приходилось около двух часов чистого сна. Сегодня такой режим называется Uberman-циклом. Его адепты указывают, что краткосрочный полифазный отдых позволяет проводить максимум времени в состоянии быстрого сна и эффективно восстанавливать энергию. У да Винчи было другое обоснование — он хотел побольше успеть. Такое отношение ко сну позволило бы ему добавить полтора десятка лет продуктивного труда на протяжении жизни (Леонардо умер в возрасте 67 лет).

    Кроме того, у Леонардо было три основополагающие привычки: он вел дневник, придерживался умеренной вегетарианской диеты и, судя по описаниям его физической силы, регулярно занимался физическими упражнениями.

    В своих блокнотах Леонардо писал задом наперед. Да Винчи был левшой, наклонять почерк в принятом направлении ему было неудобно — и он просто стал писать в другую сторону. Прочесть его записи можно только в зеркальном отражении.

    Я тоже попробовал эту методику, но полностью, безоговорочно провалился в ее освоении. Мне сложно было воспроизвести обратный порядок букв на бумаге. Хотя бы немного включиться помог небольшой лайфхак: попробуйте одновременно писать правой и левой рукой и повторяйте движения, не задумываясь. У меня все равно вышли каракули, но тут нужны тренировки.

    Попытки Михаила Сапитона освоить зеркальное письмо
    Попытки Михаила Сапитона освоить зеркальное письмо

    Начало эксперимента

    Проблемы начались с первого же дня. Непонятно, как погружаться в расписание да Винчи — можно ли напоследок поспать общепринятую норму? Те, кто уже живет в Uberman-режиме, пишут, что процесс адаптации в любом случае может растянуться на недели, а первое время придется бороться с негативными последствиями.

    Их я почувствовал сполна. К концу суток спать хотелось больше, чем функционировать. Начали появляться даже признаки нарколепсии — проще говоря, я засыпал на несколько секунд, не замечая этого. Но времени действительно было предостаточно: сократив сон на 80 %, можно больше читать, писать и заниматься творчеством. Это при условии, что вы сможете поддерживать себя в сознании. Я расходовал время на чтение и просмотр сериалов.

    Можно ли жить в таком режиме

    Чем дальше я погружался в расписание да Винчи, чем легче становилось смириться с его вызовами. Правда, пришлось внести изменения: увеличить время сна до 30 минут, а еще по пять минут оставлять на то, чтобы уснуть и проснуться.

    Зато в одном мне действительно удалось понять Леонардо: почему он почти ничего не доводил до конца, вплоть до знаменитой «Моны Лизы». Переключаться между задачами — один из лучших способов взбодриться, когда уже израсходовал норму сна. Возможно, поэтому да Винчи оставил столько неоконченного. Хотя считается, что «Мону Лизу» итальянец бросил из-за травмы руки.

    Как и в случае с расписанием Франклина, в этот раз возникали и чисто бытовые вопросы. Режим да Винчи лучше всего подходит фрилансерам, которые могут работать дома, — не каждый работодатель позволит регулярно отсыпаться в офисе. Но как, например, по такой системе ходить на свидания или посещать вечеринки? Если пропустить регулярный сон, отключаешься буквально на ходу. Те же самые вопросы вызывает и физическая сила да Винчи — говорят, что в молодости он мог буквально гнуть подковы. Когда Леонардо успевал так усердно заниматься и восстанавливаться, мне понять сложно.

    Почему это — сложнейшее расписание

    По итогу эксперимента я уверился только в одном: постоянно жить по расписанию да Винчи невозможно. Да и сомнительно, чтобы великий итальянец так уж тщательно ему следовал.

    Такой режим требует невероятного уровня самодисциплины, выдержки, а также микроменеджмента. С него легко сорваться, а на полноценную адаптацию, предполагаю, уходят недели. Ключевое преимущество в виде свободного времени невозможно использовать — ведь нужно иметь еще и креативную энергию. У меня хватало запаса сил только на дополнительный просмотр сериалов и чтение нескольких книг. Полноценный сон дороже.

    Что говорит наука

    Сейчас рекомендованная врачами норма сна — 7-9 часов в зависимости от личных предпочтений. Минимальная — примерно 4,5–5 часов. Экстремальные расписания вроде Uberman-цикла изучены мало. Одно из исследований 1992 года указывает, что режим да Винчи удалось успешно испытать на людях в течение 19 и даже 48 дней. И у испытуемых уровень продуктивности или когнитивные способности существенно не снизились.

    Но общепринятого консенсуса пока нет. Зато известно, что депривация сна по-настоящему опасна. Сонные люди на 30 % чащепопадают в автокатастрофы. Те, кто хронически недосыпает, чаще заболевают диабетом, депрессией, набирают вес и сталкиваются с сердечно-сосудистыми заболеваниями.

    Историки и другие ученые пока лишь сходятся на идее о допустимости бифазного сна. Так люди действительно спали, но в Средние века: рано ложились, поднимались ночью или на заре, а затем досыпали в течение дня. Режим Леонардо всегда был — и останется — экстравагантным исключением.

    Что еще почитать про да Винчи и сон

    Классик современного жанра биографии написал огромное (917 страниц!) и крайне детальное жизнеописание Леонардо. В книге Айзексон хронологически разбирает историю творца, поделенную на жизненные периоды и сферы интересов. Готовьтесь узнать о да Винчи все, что способна охватить современная наука: от его взаимоотношений с покровителями (тиранами Моро и Борджиа) до устройства главных изобретений гения. К концу точно не возникнет вопросов, почему за Леонардо безоговорочно закрепился такой статус — сфера его познаний и их глубина поражают. Правда, про режим дня толком ничего не сказано.

    Леонардо оставил после себя тысячи страниц записей и чертежей. Лучший способ понять разнообразие его интересов — изучить его работы, которые снабжены биографическими справками и комментариями переводчиков к рисункам. И еще раз удивиться, как в одном человеке уживались архитектор, музыкант, художник и даже философ.

    Если вам нравится идея растянуть день и взять от него максимум, нужно браться за биохакинг. То есть раскрыть все возможности организма, не нанося ему вреда. Эта книга рассказывает, как можно оптимизировать питание, сон и работу, превратившись в очень продуктивного человека. И для этого даже не придется сокращать отдых до двух часов в день. Наоборот, полноценный сон — один из главных приоритетов биохакеров.

    Еще одно научное погружение в мир сновидений. Автор объясняет, почему сон выполняет важнейшую регуляторную функцию в нашем организме и доказывает его важность. Например, списывает на недосып пониженный иммунитет, развитие опасных заболеваний, снижение когнитивных способностей. Хорошая прививка от наплевательского отношения к отдыху.

    Read more »
  • Урбанистическое фэнтези Чайны Мьевиля

    В издательстве Fanzon, специализирующемся на интеллектуальной фантастике, вышли два романа британского писателя Чайны Мьевиля — «Крысиный король» и «Город и город». Оба уже публиковали в России, но «Король» в последний раз переиздавался у нас в 2008 году, а «Город…» выходил в таком переводе, что волосы вставали дыбом даже у бывалых читателей фантастики, прошедших испытание гугл-транслейтом. Иными словами, в обоих случаях переиздание в новых переводах напрашивалось. О том, что еще объединяет романы Мьевиля, написанные с перерывом в одиннадцать лет, рассуждает книжный обозреватель Василий Владимирский.

    Фан-арт к роману Чайны Мьевиля «Крысиный король». Источник: deviantart.com
    Фан-арт к роману Чайны Мьевиля «Крысиный король». Источник: deviantart.com

    Время действия «Крысиного короля» — условные наши дни: конец 1990-х, последняя декада суматошного XX века. Место действия — Лондон, бывшая столица бывшей империи, город с тысячелетней историей, в которой хватает темных и светлых страниц, мегаполис, заряженный скрытой опасной магией.

    Но это не парадный Лондон среднего класса — с офисными зданиями из стекла и бетона, модными пабами и дорогими бутиками, — а будничный, серый, пролетарский. Облупленные фасады, переполненные мусорные баки, заброшенные пустыри, полуподвальные клубы, в которых по выходным под дикое завывание электрических семплов сбрасывает напряжение рабочая молодежь. А ниже, под улицами со щербатым асфальтом — сотни, тысячи миль технических туннелей, канализационных труб, заброшенных линий метрополитена, темное подбрюшье города, обиталище бессчетных поколений крыс, владение Крысиного короля.

    Дебютный роман Чайны Мьевиля «King Rat» впервые вышел на английском в 1998 году. Особого фурора книга не произвела, революции в жанре не сделала, но на ее страницах уже отчетливо звучат многие темы и мотивы, которые получат развитие в более известных книгах автора. «Крысиный король» — история об убийстве, предательстве и возвращении домой; о борьбе за власть, вызове, брошенном древней традиции, — и о войне на выживание, которую крысы, пауки и птицы ведут против демонического гамельнского крысолова. А в более узком смысле — о юном Савле Гарамонде, ошибочно обвиненном в убийстве собственного отца, чудом бежавшем из-под стражи и оказавшемся в совсем другом Лондоне, где ему предстоит принять свою подлинную природу и разгадать жутковатую семейную тайну.

    Первый роман Мьевиля не слишком похож на его более поздние тексты — особенно на те, которые принесли автору настоящую славу.

    «Крысиный король рассказывал все новые и новые истории о городе. Они были дикие, романтичные, странные и бессмысленные. Но разговаривал он деловым тоном таксиста».

    Именно так написан и «Крысиный король»: отрывисто, немногословно, дробно, деловито. Совсем не то, что в «Вокзале потерянных снов»: автор скорее задает ритм, чем сорит метафорами; не выстраивает фундамент огромного, причудливого, как Горменгаст Мервина Пика, мира, а простукивает тонкие стены знакомых зданий и прислушивается к ответным шорохам и едва слышному топоту маленьких ножек.

    В романе «Город и город», изданном в 2009-м, архетипические фигуры сыщика и убийцы меняются местами. На сей раз повествование ведется не с точки зрения преступника в бегах, а от лица полицейского, помимо своей воли втянутого в сложную политическую интригу. Старший инспектор Тиодор Борлу из отдела особо тяжких преступлений расследует убийство девушки, американской аспирантки, чересчур увлеченной древней историей, слишком доверчивой, но и слишком умной, чтобы вечно оставаться в плену иллюзий. Однако главным героем книги вновь становится город — точнее, два города-государства, втиснутые в одно пространство где-то на задворках Восточной Европы.

    Двуединый Бешель/Уль-Кома — идеальное воплощение идеи разделенного города: Берлин времен холодной войны, помноженный на Стамбул-Константинополь, Иерусалим и Будапешт и многократно возведенный в степень. Граждане этих государств могут жить в соседних домах, ходить по одной улице, работать на разных этажах одного и того же офисного здания — но не видеть, не слышать, не замечать друг друга, а уж тем более не пересекать незримую границу. Этому их учат с детства, а нарушение правил, «пролом», карается строже, чем убийство, изнасилование и государственная измена, вместе взятые.

    Города сплетаются, вьются, но не могут коснуться друг друга: архаичный Бешель и высокотехнологичную Уль-Кому отделяет друг от друга незримая мембрана, на страже которой стоят силы, недоступные слабому человеческому разуму. А где-то в складках этого мира, на сумрачных перекрестках, в щелях и безлюдных тупиках таится третий город, вечно ускользающий от наблюдателя, туманом проходящий сквозь пальцы. Или нет: возможно, все это бредни, бабушкины сказки, вымысел безумных конспирологов, мечтающих о своих 15 минутах славы. И все же инспектор Борлу готов рискнуть и поставить все на карту — не ради торжества абстрактной справедливости, а просто из сострадания к несчастной девушке, ставшей пешкой в чужой игре.

    Чайна Мьевиль. Фото: Andrew Testa
    Чайна Мьевиль. Фото: Andrew Testa

    За 11 лет, которые разделили издание «Крысиного короля» и «Города и города», Чайна Мьевиль успел пройти долгий путь. Он стал неформальным лидером группы англо-американских нонконформистов, известных как «новые странные», прославился «нью-кробюзонской трилогией» («Вокзал потерянных снов», «Шрам» и «Железный совет»), публично отрекся от new weird, когда направление влилось в литературный истеблишмент. Но две константы в его творчестве оставались неизменными — как им, константам, и полагается.

    Во-первых, разумеется, город. Куда бы ни заносила судьба персонажей Мьевиля, рано или поздно они непременно возвращаются в родные урбанистические декорации. За пределами городских стен жизнь теплится еле-еле, сочится тонкой струйкой и только на улицах мегаполиса начинает наконец бить ключом.

    Город — соучастник и провокатор, лжец и целитель, чаша с цикутой и источник вечной жизни. Выпуклый, полновесный герой первого плана; не всегда приятный, но неизбежный попутчик, активный участник истории, разворачивающейся на этих страницах.

    При этом сюжет любого романа Мьевиля («Крысиного короля» и «Города и города» в особенности) построен вокруг идеи пересечения границ, смешения, взаимного проникновения противоположностей. Человеческое и звериное борется в Савле Гарамонде, беззаконные проломы соединяют Бешель и Уль-Кому, беспощадный критический реализм перемежается горячечными лавкрафтовскими фантазиями, а рациональное оттеняется иррациональным.

    Но главная фишка Мьевиля в том, что такое столкновение электронов с противоположными зарядами в его книгах не ведет к аннигиляции, взаимному гарантированному уничтожению. Слияние двух начал неизбежно порождает нечто третье — большее, чем механическая сумма частей. Новый Крысиный король одерживает победу над зловещим Крысоловом; инспектор Борлу находит то, что таится между городом и городом (вернее, прячется у всех на виду), и обретает новую цель в жизни. Тезис, антитезис, синтез — знаменитая диалектическая триада — единственный путь, который признает Чайна Мьевиль. Как, собственно, и следует ожидать от марксиста, верного своим убеждениям.

    Автор материала: Василий Владимирский

    Больше романов лучших современных фантастов — на полке издательства Fanzon

    Read more »
  • Нина Дашевская: «Пугает, когда твой текст превращают в школьное задание»

    Писательница, скрипачка, обладательница премии Крапивина и других литературных наград Нина Дашевская сочиняет истории для детей и подростков, но ее книгами зачитываются и взрослые. Мы поговорили с Ниной о том, каково это — одновременно заниматься музыкой и писательством и что чувствует автор, которого хотят включить в школьную программу.

    Нина Дашевская. Фото: Татьяна Рудишина
    Нина Дашевская. Фото: Татьяна Рудишина

    — Большинство ваших героев чувствуют себя одинокими. А каким ребенком была девочка Нина?

    — Самым обычным. Ходила в обычную школу и в музыкальную. У меня были хорошие друзья, но таких, как в книгах — очень близких, — не было. Больше всего я любила читать и ходить: просто куда-то переставлять ноги. В общем, и сейчас так.

    — В одном интервью вы сказали, что хотите научиться играть на виолончели и на трубе. Получилось? Кто изначально выбрал для вас скрипку? И на чем играют ваши дети?

    — Скрипку выбрала мама и еще учительница сольфеджио, которая сказала, что у меня хороший слух. А поняла я, что это очень мой инструмент, пожалуй, только в музыкальном училище. На виолончели, да, немного играю. Неожиданно появился повод: это было нужно для театра. Не то чтобы хорошо научилась, но играю. В трубу могу дунуть, чтобы звук получился, и на этом все. А дети играют на кларнете, на бас-гитаре, на укулеле… Никто из них не учился серьезно в музыкальной школе, но музыку они любят.

    — Что вы слушаете или играете перед тем, как сесть за книгу? Сюжет следует за музыкой или музыка за сюжетом?

    — Я не слушаю ничего. Музыка и книги для меня существуют отдельно. И во время игры на инструменте я никогда не думаю о книгах. Это то, что забирает тебя целиком, — и музыка, и литература. Поэтому голова не может работать на два фронта одновременно. Меня очень радует, что мои книги оказываются близки и тем, кто с музыкой никак не связан. И, наоборот, у музыкантов может быть совершенно другое представление о жизни, и книга может им не подойти. Конечно, какие-то вещи музыкантам будут понятнее, ближе. Но ведь и я люблю читать книги о том, чего никогда не было в моей жизни: о парусном спорте, цирке, робототехнике, роликах… Мне очень нравится, когда человек чем-то увлечен. А музыка это или что-то еще — не так важно.

    — Книгу «День числа Пи» предлагают включить в альтернативную школьную программу. Предполагается, что современным школьникам будет проще разобраться в сути конфликта Моцарта и Сальери, если они сначала прочтут Дашевскую, а уже потом Пушкина. Вы были готовы к такому повороту?

    — Не думаю, что моя книга поможет детям прочесть Пушкина. Конечно, это пугает, когда мой текст превращают в школьное задание, в обязанность. С другой стороны, так много прекрасных книг отдают на растерзание, на «что хотел сказать автор», и они не становятся от этого хуже. Выживают. При этом у нас есть такие прекрасные учителя литературы, которые умудряются при всем давлении системы образования обсуждать с детьми самые разные вещи. Где еще можно поговорить, как не на уроке литературы? И если поводом для разговора будет мой текст, то меня это только радует. Но все же я никак не думала, что Лева Иноземцев (главный герой книги. — Прим. Bookmate Journal) будет для кого-то помощью в изучении Пушкина. Мне просто хотелось рассказать историю. Даже две. Хотя, конечно, если человек прочтет и «Моцарта и Сальери», и «День числа Пи», картина будет объемнее, и, вероятно, можно будет найти связи, о которых я даже и не догадывалась.

    Иллюстрация Александры Семеновой к книге «Вивальди. Времена года»
    Иллюстрация Александры Семеновой к книге «Вивальди. Времена года»

    — Знаю семьи, которые познакомились с Венецией через вашу книгу «Вивальди. Времена года». Сначала прочитали, послушали музыку, потом поехали смотреть — и теперь тоже думают, что это лучший город на земле. Куда еще, на ваш взгляд, надо обязательно съездить?

    — Даже не знаю. «Обязательно» — нет такого места, я не люблю то, что человек должен сделать обязательно. Хотя для меня Венеция случилась именно через книгу — «Набережную неисцелимых» Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского, моего однофамильца. Конечно, город видишь иначе, если кто-то взял тебя за руку и отвел. Мне в свое время очень понравилась книга «Гений места» Петра Вайля. И если для кого-то «Вивальди» стал таким проводником — здорово. Так что путеводитель я составить вряд ли смогу, отошлю вас к Вайлю — в его книге много музыки.

    Читайте книги Нины Дашевской на Букмейте:

    Этот сборник рассказов будет особенно близок тем, кто когда-либо учился в музыкальной школе и у кого в жизни была своя ужасная Капитолина Валентиновна. А еще тем, чьи дети ходят на музыку и не совсем понимают, как с этим жить. Потому что, когда в голове Шуберт и Бетховен и где-то глубоко в тебе бесконечно звучит мелодия, нормально общаться с внешним миром становится трудно. В текстах сборника «Около музыки» есть немало подсказок, как по-другому можно выразить себя и свои эмоции.

    «Вот так Бетховен — глухой, сумасшедший, как он сумел — такое?! А Лелька-то всегда думала, что Бетховен — революционер: Пятая симфония, та-да-да-да-дам! Та-та-та-да-а-амммм! Судьба стучится в дверь! Прячьтесь все!.. А тут — Весенняя соната. Такая нежность…»

    Два мира, два героя, две истории, которые стоит прочитать не только запутавшимся в себе и своих чувствах подросткам, но и их родителям. Книга об особенных детях, которым трудно принять себя и найти общий язык с окружающими. Что такое гениальность? И кто кого убил на самом деле — Моцарт Сальери или наоборот? Если один из героев просто живет в своем особом мире звуков и цвета, то другой мучительно ищет ответ на эти совсем не детские вопросы.

    «В своей музыке мне намного легче; как в домашней одежде, легко и свободно. Я дохожу до верхних нот, где деревья тихо шелестят… Деревья качает, гнет и треплет, и вот огромный сук ломается, летит на землю… Постепенно все успокаивается… Я снимаю смычок, последний звук еще летит, а потом растворяется в воздухе. И мне хлопают. Хлопают! Значит, понравилось. И я ужасно собой горжусь, целых пятнадцать минут…»

    Веселые и грустные, немного философские рассказы понравятся каждому, кто в душе считает себя неудачником. Быть вторым трудно и больно, но герои Дашевской каждый раз находят свой путь: кто-то становится профессиональным музыкантом, кто-то наконец признается в любви, кто-то снова начинает рисовать, а кто-то находит в себе силы и спасает целый город. Первое место не всегда приносит счастье: гораздо важнее совершить настоящий поступок.

    «Не помню, как мы играли. Страшно волновался за Олю, не за себя. Я-то сыграю. Но она начала так здорово, таким звуком необыкновенным… И чудо: повела меня за собой, будто она сильнее. Я просто был рядом каждую секунду, и все. Подумал только, что всегда хочу с ней играть. Она меня чувствует, и я ее».

    Захватывающая история, в которой жизнь российских школьников, пусть и не совсем обычных, переплетается с событиями, случившимися в далекой Италии XVII века. Музыкальная загадка плюс тайна из блокадного Ленинграда, которую Кеше, Тигру и Тане надо обязательно узнать, превращают эту небольшую повесть в настоящий детектив. В книге много музыкальных импровизаций, невероятных совпадений, а еще любви, которая приходит следом за жгучей ненавистью.

    «…Кешка музыку терпеть не может! Ненавидит. Кому это вообще нужно — концерты их, симфонии… Только тишину нарушают, и больше ничего. Никаких таких бахов-бетховенов Кешка не потерпит. Потому что музыке он объявил войну. Непримиримую и беспощадную».

    Читайте эту книгу детям, чтобы познакомить их с музыкальным театром. Как устроен мир за кулисами, как живет и работает оркестр, какие на вкус балетные пачки — все это отлично знает крошечный мышонок Тео, который живет с семьей в театре, но грезит о море.

    «А, вот дирижер стоит, поднял руки. Значит, это затишье перед бурей: сейчас начнется… Два хлестких удара — пиццикато струнных. И тут же взлетели скрипки, и альты, и виолончели — я даже перестал дышать. Трель наверху — как натянутая тетива лука, сейчас, сейчас будет! И — выдох; началась мелодия. Я не могу сказать, про что она — ведь там нет слов; но как будто про меня. Как я живу. Живу в театре, безо всякого моря. Но море есть. Далеко-далеко, за тысячи километров, но есть. Я слышу».

    Автор материала: Ирина Ромак

    Read more »
  • Психиатр ставит диагнозы героям «Коня БоДжека»
    Кадр из сериала
    Кадр из сериала

    На Netflix завершился «Конь БоДжек» — лучший мультсериал всех времен по версии издания IndieWire. По просьбе Букмейта психиатр Максим Малявин dpmmax проанализировал героев сериала и поставил каждому диагноз. 

    Конь БоДжек

    Кадр из сериала
    Кадр из сериала

    БоДжека сложно назвать конём, у которого нет проблем. Кризис среднего возраста, панические атаки — причём, что хорошо, но не очень характерно для этой клиники, собственно панического расстройства у него нет. Диагноз: типичное эмоциональное выгорание. 

    Читайте на Букмейте: «Профилактика синдрома эмоционального выгорания и профессиональной деформации»

    Принцесса Кэролин 

    Кадр из сериала
    Кадр из сериала

    Удивительно психически нормальна. Психологи могли бы углядеть в ней некоторую виктимность, но не будем сильно придираться. 

    Читайте на Букмейте: «На крючке. Как разорвать круг нездоровых отношений»

    Диана Нгуен 

    Кадр из сериала
    Кадр из сериала

    По задумке авторов, у Дианы клиническая депрессия, и ей приходится принимать антидепрессанты. Героиню нам так и не показали на её пике, поскольку то, что удаётся увидеть — либо интермиссия, либо субдепрессия.

    Читайте на Букмейте: «Терапия настроения. Клинически доказанный способ победить депрессию без таблеток»

    Тодд Чавез

    Кадр из сериала
    Кадр из сериала

    Если бы сериал смотрел психиатр старой советской школы, обученный Снежневским, он бы с большой вероятностью заподозрил у этого персонажа вялотекущую шизофрению. А у меня шевельнулось подозрение в сторону высокофункционального синдрома Аспергера: родители выгнали, фактически бомжует в гостях у БоДжека, не особо тяготясь своим статусом, да и в проявлении собственных эмоций и реакции на чужие порой туповат — но нет, не вырисовывается до конца клиника. Тодд неплохо адаптируется. Хотя, авторы сценария и не должны придерживаться полностью всех тонкостей и закономерностей клинической картины, напротив, им по закону жанра приходится заставлять героя время от времени делать что-то не характерное для собственного амплуа. Поэтому синдрома Аспергера — под вопросом. 

    Читайте на Букмейте: «С ума сойти! Путеводитель по психическим расстройствам для жителя большого города»

    Мистер Подхвост

    На удивление цельный, но — согласно терминологии Ганнушкина — конституционально глупый (некогда бывший в употреблении диагноз).

    Читайте на Букмейте: «Похвала глупости»
    Read more »
  • Эксперимент: «Как я жил по расписанию Бенджамина Франклина»
    Франклин ставит опыты с молнией во время грозы. Источник: fi.edu/benjamin-franklin/kite-key-experiment
    Франклин ставит опыты с молнией во время грозы. Источник: fi.edu/benjamin-franklin/kite-key-experiment

    Автобиография отца-основателя США Бенджамина Франклина задолго до трудов Дейла Карнеги и Стивена Кови вывела американцев на путь саморазвития. Специально для Bookmate Journal журналист Михаил Сапитон изучил распорядок дня Франклина, детально описанный от пробуждения до сна, и постарался прожить так неделю. Рассказываем, что из этого получилось.

    Как все устроено

    Франклин любил расписания. Глобально у него был план на 13 недель — каждая посвящалась отдельной добродетели. Это были умеренность, опрятность, терпение и тому подобное. Нарушения нужно было записывать на карточках и потом анализировать результаты. Такой терапевтический курс Франклин проходил раз в несколько лет. А вот повседневному расписанию следовал достаточно строго. Оно было устроено так:

    С 05:00 до 08:00 — утренняя рутина. Проснуться, помолиться, распланировать день, изучить что-то новое и позавтракать. Спросить себя: «Что хорошего я сделаю сегодня?»
    С 08:00 до 12:00 — работа.
    С 12:00 до 14:00 — чтение, просмотр отчетов и обед.
    С 14:00 до 17:00 — работа.
    С 18:00 до 22:00 — вечерняя рутина. Навести порядок, послушать музыку или поговорить. Приготовить ужин и проанализировать день. Спросить себя: «Что хорошего я сделал за сегодня?»
    С 22:00 до 05:00 — сон.

    Начало эксперимента

    Мой первый день по расписанию Франклина был похож на сказку. Подъем темным февральским утром оказался не проклятьем, а вдохновением. Ничего не способно вас отвлечь — соцсети еще молчат, как и все вокруг. Размяв голову чтением, а душу — вопросами о хорошем, можно легко перейти к работе. Она превращается в четырехчасовой пример состояния «потока», о котором пишет Михай Чиксентмихайи.

    С обедом тоже никаких проблем. Вызовы начинаются позже. Вторая рабочая сессия к концу превращается в борьбу со сном. И к моменту, когда Франклин предлагал послушать музыку, все звучит как колыбельная.

    Что не учел Франклин

    Специфика системы стала проясняться к концу недели. Нерешенных вопросов оказалось несколько.

    Сон. По системе Франклин спал семь часов. И, подозреваю, засыпал мгновенно. В моей практике удавалось выудить около шести часов реального отдыха. Вместе с ранним подъемом это быстро истощает силы. Так что или научитесь контролировать свои циркадные ритмы, или проиграете войну идеальному расписанию.

    Портрет Бенджамина Франклина кисти Жозефа Дюплесси и стодолларовая банкнота
    Портрет Бенджамина Франклина кисти Жозефа Дюплесси и стодолларовая банкнота

    Спорт. Судя по знаменитому портрету Франклина, книги и еду он уважал больше спорта. Мне пришлось упаковать походы в спортзал в утренние и вечерние промежутки времени — хотя до сих пор непонятно, рассчитаны ли они на это.

    Развлечения. Расписание Франклина мало подходит социальным людям. Оно затягивает в продуктивность, работу, постановку и выполнение целей. На общение или здравую дозу прокрастинации не хватает ни времени, ни духу — всегда есть опасность сорвать отлаженный режим.

    Отношения. Жить по Франклину лучше, если вы одиночка, с отношениями будет туго. Сам Франклин предпочитал уходить от семейных проблем. За тремя детьми следила жена Дебора. Его сестра Джейн, мать 12 детей, была в доме на хозяйстве: вела записи, следила за уборкой. При этом были еще и рабы. Очевидно, что все это мало похоже на привычный современный образ жизни. Поэтому, если близкие не готовы пойти на жертвы ради ублажения вашего гения, подумайте дважды.

    Как быть неделю спустя

    Бенджамин Франклин был соавтором американской Конституции. Но достоверных сведений о том, достиг ли он морального совершенства, нет. Поэтому мне немного легче признать свое поражение.

    Спустя неделю жизни по методу Франклина я хотел спать, перевыполнил рабочие KPI и осознал, что не говорил ни с кем последние три дня. Мне все сложнее было отвечать, что же хорошего я сделал за сегодня, потому что на ум приходил другой вопрос: зачем это все?

    Возможно, стоило воспользоваться одной из заповедей Франклина: «Ешь не до пресыщения, пей не до опьянения». То есть следуй правилам, но не копируй один в один. Если включить в расписание этого гения немного Netflix, немного прокрастинации в мессенджерах и чуть-чуть спорта — получится очень актуальная система. Но прежде чем это проверить, мне нужно как следует выспаться.

    Можно ли так жить

    Да, если вы фрилансер или можете работать удаленно.

    Франклин был предпринимателем и трудился на собственной типографии. С оглядкой на это его система на удивление хорошо состарилась. Там даже есть восьмичасовой рабочий день, который в США впервые признали на 100 лет позже.

    Но добавьте в таблицу 2,5 часа общественного транспорта в день — и все посыпется. А если в час пик вам удается задать себе вопрос «Что хорошего я сделаю сегодня?», то вы уже достигли морального совершенства.

    Что еще почитать о привычках и самосовершенствовании

    Классическое руководство по доброжелательности. Карнеги написал правила идеального нетворкинга задолго до появления этого неологизма. Его рекомендации о том, как располагать к себе, взрастили целый пласт литературы и вдохновили миллионы людей по всему миру.

    Библия продуктивности. Кови вывел семь достаточно универсальных советов, которые ведут к успеху. Но не ограничил его двукратной рабочей производительностью, а сделал акцент на желании стать лучше.

    Зачем быть подопытным кроликом, когда это сделали другие? Крис Бэйли прожил безумный год, где метался между трудоголизмом, интервальным сном и экстремальными диетами. Получился субъективный, но честный рассказ о том, чему из этих эксцентричных практик можно доверять.

    Строгий день Франклина не единственный путь к гениальности. Например, художник Фрэнсис Бэкон выпивал по несколько бутылок вина и был завсегдатаем ресторанов. А Фицджеральд и вовсе предпочитал работе ночные гулянки по барам. В этой книге журналист Мейсон Карри собрал десятки расписаний знаменитостей, чтобы вам было из чего выбрать.

    Как начать все успевать, экономить и не переживать по пустякам, читайте в статье «8 книг для новой жизни»

    Read more »
  • 8 биографий женщин, которые до сих пор вдохновляют

    Пегги Гуггенхайм открыла миру Дали и Кандинского, Людмила Лопато спасла в эмиграции традицию русского романса, а Грета Гарбо сформировала институт кинозвезд. В преддверии 8 Марта рассказываем про книги о великих женщинах, которые прославились в разных областях культуры, политики и дизайна.

    Пегги Гуггенхайм. Автор иллюстрации: Ashley Longshore
    Пегги Гуггенхайм. Автор иллюстрации: Ashley Longshore

    Писательница

    Мы очень многого не знаем об Астрид Линдгрен. Например, что в 16 лет она выглядела так, что у набожных жителей ее родной деревеньки отвисали челюсти: балахонистый мужской костюм, кепка, короткая стрижка. А под кепкой — голова, полная цитат из Ницше, Шопенгауэра, Достоевского. Или что в 17 лет она родила сына от женатого мужчины и наотрез отказалась от любой помощи.

    «Прежде всего я хочу быть с моими детьми. Затем — с моими друзьями. А еще я хочу быть с собой. Целиком и полностью. Человек мало и ненадежно защищен от ударов судьбы, если не научился оставаться один. Это едва ли не самое главное в жизни».

    Революционерка

    Подробная биография первой русской женщины, приговоренной к смертной казни. Софья Львовна Перовская была руководительницей революционной организации «Народная воля» и участвовала в убийстве Александра II. После свержения царизма ее личность стала невероятно популярной: революционерке ставили памятники, посвящали романы, называли в ее честь улицы и даже одну небольшую планету. Историк Николай Троицкий исследовал, как Перовская смогла добиться такого большого влияния в обществе, где женщинам не разрешалось даже коротко стричься.

    «Неужели любовь к родине должна распространяться на любое ее правительство, императора, исторического деятеля, генерального секретаря, или, быть может, начальника концлагеря? Неужели, будучи в здравом уме, можно считать историками и патриотами тех, кто сочиняет пухлые тома с жизнеописанием русских самодержцев, замалчивая, а порой и оправдывая их человеческие пороки и жестокие репрессии?»

    Актриса

    Грета Гарбо — одна из самых романтических и самых загадочных фигур в мировом кинематографе. Гарбо была необыкновенно красива: пропорции ее лица соответствовали пропорциям лиц античных статуй, а пропорции тела — образцу античной красоты Венеры Милосской. Гарбо никогда не давала интервью и автографы, не присутствовала на премьерах своих фильмов и не отвечала на письма поклонников. Полвека она одиноко прожила в Нью-Йорке, избегая репортеров и выходя на улицу в темных очках. Великая актриса так и осталась «таинственной Гарбо».

    «Грете Гарбо действительно удавалось избегать яркой, шумной, звонкой, мишурной стороны кинематографической жизни. Ее крайне редко можно было встретить на светских вечеринках; она придерживалась строгой диеты, состоящей из рубленых бифштексов с жареным картофелем и яйцом, за которыми полагался кусочек нежирного пирожного и свежий фруктовый сок».

    Летчица

    В 1921 году Зинаида Кокорина, учительница русского языка одной из киевских школ, впервые увидела самолет. Его сверкающая поверхность и способность взлетать до небес так поразили девушку, что она захотела изменить свою жизнь и стать летчицей. К тому времени в школах ВВС уже учились женщины, но никто из них не получал разрешения летать. Многих отчисляли за неуспеваемость. Тем сложнее Кокориной было доказать серьезность своих намерений. В течение года девушка дважды подавала заявку в авиационную школу, но получала отказ. Тогда она решилась поехать в пригород Севастополя, в поселок Кача, где находилась Первая военная школа летчиков. Сначала Зинаида устроилась туда работать библиотекарем, а затем стала курсанткой. Чтобы защитить свое право летать, ей пришлось не просто поспевать за мужчинами, но быть первой во всем. «Я буду летать» — документальная повесть о жизни Кокориной, рассказанная ее дочерью.

    «Удивительно, как легко вы меня сагитировали. Главный ваш довод: сегодня в руках нужна винтовка, а не книжка. Вот разобьем Юденича, защитим Петроград… Наверное, это совпадало с моими мыслями. Во всяком случае уже на втором нашем свидании направление нашей прогулки определялось расположением штаба».

    Продолжение статьи читайте на Букмейтe

    Read more »
  • Правила жизни Шерлока Холмса
    Один из многих кинообразов Шерлока Холмса. Фото: God Evidence
    Один из многих кинообразов Шерлока Холмса. Фото: God Evidence

    Сыщик с Бейкер-стрит о женщинах, справедливости и важности маскировки

    4 марта 1881 года Шерлок Холмс и доктор Ватсон впервые вместе расследовали преступление. По сути, в этот день сформировался уникальный тандем сыщика и писателя — и родилась детективная литература, которую мы знаем. Рассказываем, что читатели могут почерпнуть из приключений любимых героев.

    Знать только то, что нужно для дела

    «Человеческий мозг похож на маленький пустой чердак, который вы можете обставить, как хотите. Дурак натащит туда всякой рухляди, какая попадется под руку, и полезные, нужные вещи уже некуда будет всунуть, или в лучшем случае до них среди всей этой завали и не докопаешься. А человек толковый тщательно отбирает то, что он поместит в свой мозговой чердак. Он возьмет лишь инструменты, которые понадобятся ему для работы, но зато их будет множество, и все он разложит в образцовом порядке».

    — «Этюд в багровых тонах»

    Шерлок Холмс колотит трупы палкой, чтобы узнать, могут ли синяки появиться после смерти, и часами ставит химические опыты. Он знает свойства ядов, не раздумывая переводит с немецкого надпись на стене, может по цвету пепла определить сорт табака, а по цвету грязи — в какой части Лондона человек испачкал брюки. Но он не разбирается в философии, мало смыслит в политике и не знает, что Земля вращается вокруг Солнца, чем вводит Ватсона в ужас.

    Не верить женщинам

    «Женщинам никогда нельзя доверять полностью, даже лучшим из них».

    — «Знак четырех»

    Холмс говорит, что никогда не женится, «чтобы не потерять ясности рассудка». Он держится с женщинами учтиво и всегда готов прийти на помощь, но не любит их и не верит им. У дамы, которой удалось как-то затронуть его сердце, «лицо обаятельной женщины, а душа жестокого мужчины». Это Ирэн Адлер из рассказа «Скандал в Богемии» — «самое прелестное существо из всех, носящих дамскую шляпку на этой планете». Ирэн — единственная, кто обводит Холмса вокруг пальца. После встречи с ней он перестает подшучивать над женским умом. А когда вспоминает об Ирэн, называет ее «эта женщина».

    Замечать мелочи

    «Я никак не могу внушить вам, какое значение может иметь рукав, ноготь на большом пальце или шнурок от ботинок».

    — «Установление личности»

    Холмс знает, сколько ступенек у лестницы, которая ведет из прихожей в комнату. Взглянув на Ватсона, может сказать ему, что недавно тот сильно промок и что его горничная — неряха. По часам может рассказать судьбу их прошлого владельца. Там, где Ватсон замечает соломенную шляпу с пером и платье кофейного цвета, Холмс обнаруживает, что девушка надела разные ботинки, да еще и не застегнула их толком. Умение наблюдать и делать выводы — на этом построен метод Холмса. Он видит информацию в деталях, которые другие даже не замечают.

    Скрывать лицо

    «Три дня полного поста не красят человека. А остальное легко может быть устранено губкой. Вазелин на лбу, белладонна, впрыснутая в глаза, румяна на скулах и пленки из воска на губах — все это производит вполне удовлетворительный эффект».

    — «Шерлок Холмс при смерти»

    В Шерлоке Холмсе, безусловно, погиб актер. Он то наряжается «любезным, простоватым священником», чтобы проникнуть в дом к Ирэн Адлер, то стариком-наркоманом, чтобы выследить кого-то в злачном месте. Холмс даже может притвориться умирающим от какой-то экзотической болезни. А воскреснув, он впервые встречается с Ватсоном в образе сгорбленного старичка-библиофила.

    Ставить справедливость выше закона

    «Мы много лет жили в одной комнате, и нечего под конец менять традицию. Если не повезет, будем вместе делить камеру. Признаюсь, Ватсон, я всегда думал, что из меня вышел бы замечательный преступник».

    — «Конец Чарльза Огастеса Милвертона»

    У Холмса есть «первоклассный, последнего изобретения воровской набор» с отмычками, алмазом для резания стекла и потайным фонарем. С его помощью они с Ватсоном решают обворовать шантажиста Чарльза Огастеса Милвертона, чтобы забрать у него компромат на клиентку Холмса. До этого они попытались обыскать Милвертона во время встречи, но тот пригрозил револьвером.

    Пока Холмс и Ватсон возятся с сейфом шантажиста, к нему приходит женщина — одна из тех, жизнь которых он погубил. Женщина убивает Милвертона прямо на глазах у напарников, и Холмс не препятствует этому. После сыщик отказывается расследовать это убийство со словами: «Есть преступления, на которые не распространяется закон. Личная месть бывает иногда справедлива».

    Доверять друзьям. Но в меру

    «Приношу вам тысячу извинений, мой дорогой Ватсон, но было крайне важно, чтобы меня считали мертвым, а, разумеется, вы не смогли бы написать такой убедительный рассказ о моей смерти, если бы сами в нее не верили».

    — «Приключения в пустом доме»

    Ватсон наблюдает за самыми деликатными делами Холмса: тот не скрывает от него даже историю короля Богемии. Но когда Холмсу нужно, он обманывает друга. Ватсон три года думал, что его друг погиб в «ужасной бездне», — сыщик посчитал, что так будет безопаснее. Ватсон относится к этому с пониманием, но наверняка предпочел бы быть в курсе.

    В чем вечная беда России, почему полезно не верить в свои силы и когда возникает зрелость у правильно живущего мужчины? Читайте правила жизни другого сыщика — Эраста Фандорина

    Read more »
  • Прекрати сопротивляться, если хочешь выжить

    На русском языке наконец заговорили герои «Лисьей норы» — первой части трилогии «Все ради игры», прославившей Нору Сакавич (книга вышла в издательстве Popcorn Books в переводе Надежды Сечкиной). Притворяясь романом о спорте, этот американский бестселлер рассказывает о сути современной семьи, в которой важны не кровные узы, а взаимопонимание, считает автор телеграм-канала «Содом и Умора» Константин Кропоткин.

    «— Мир жесток, верно, Нил? Будь это неправдой, тебя бы здесь не было.
    — Жесток не мир, а люди.
    — В точку».

    Вся прежняя жизнь Нила Джостена — череда утрат: семьи, матери, дома, идентичности, а в конечном счете и доверия к миру, который, кажется, только и умеет, что причинять этому парню боль. Чтобы спастись от отца-садиста, юный американец научился менять города и паспорта, говорить на иностранных языках, не привлекать лишнего внимания. У него осталась лишь одна страсть — жестокая игра экси, брутальный микс футбола и хоккея. Талантливый спортсмен Нил попадает в поле зрения профессионалов и оказывается в составе университетской команды «Лисов», среди таких же парий, как и он сам.

    Таков зачин «Лисьей норы», которую одна американская любительница аниме, спрятавшаяся за псевдоним Нора Сакавич, начала публиковать в интернете в 2013 году, а затем оформила в трилогию «Все ради игры», ставшую литературной сенсацией. Фанаты верят, что Netflix снимет по ней сериал:

    Фанатское видео — почти как настоящий фильм

    «Лисья нора» изобилует описаниями тренировок: у автора находится немало слов для изображения драйва, который способны давать спортивные поединки. Казалось бы, книга запросто вписывается в линейку воспитательных романов о спорте, которые на понятных и близких примерах учат юношей и девушек воле к победе, дисциплине и умению преодолевать препятствия.

    Однако хоть «Лисы» и мечтают одолеть могущественных «Воронов», они с обескураживающим пренебрежением относятся к собственной физической форме: готовность посвятить себя спорту не мешает им принимать наркотики и алкоголь, питаться как попало, мало спать, регулярно драться и искать рискованные приключения.

    Впрочем, экси — вид коллективной игры, который придумала писательница, — не самоцель и не способ подготовки ко взрослой жизни. Похоже, герои книги готовы ограничить свой универсум стадионом, раздевалками и общежитием, потому что спорт с его, пусть и надуманными, правилами выглядит единственно разумной антитезой внешнему хаосу.

    «Все лето он наблюдал, как „Лисы“ грызутся между собой, и только сейчас впервые увидел команду как единое целое. Несмотря ни на что, ненависть к противнику была сильнее неприязни, которую „Лисы“ по временам питали друг к другу».

    Формально описывая нынешние США, цикл «Все ради игры» по духу сильно напоминает одну из главных дистопий западной литературы для юношества 2000-х годов. «Играй, если хочешь выжить» — этот принцип выглядит заимствованием из «Голодных игр», где юные жители постапокалиптического мира ради лучшей доли участвуют в гладиаторских боях. В трилогиях Норы Сакавич и Сьюзен Коллинз спортивное шоу становится и полем для конфликта, и его катализатором.

    Экси — «голодные игры» современной Америки — повод, но не цель, чего Нора Сакавич не скрывает.

    «Я хотела сделать комикс об университетской команде, но использование уже существующего спорта было бы связано с интенсивными исследованиями и игрой по принятым правилам, и я подумала: к чему эта работа, если я хочу только показать, как парни целуются во время жеребьевки? И тогда я выдумала спорт в духе „делаю что хочу“», — честно пишет она в своем блоге.

    Продолжение материала о смеси сиротского романа с педагогической поэмой, ставшей литературной сенсацией читайте на Bookmate Journal


    Read more »
  • Гей-проза, которая разбивает сердце

    5 важных книг о любви, войне и взрослении

    Фото: Craig Whitehead / Unsplash
    Фото: Craig Whitehead / Unsplash

    Мы уже писали про великие книги о лесбийской любви, теперь пришла очередь списка литературы о второй букве аббревиатуры ЛГБТ+. Специально для Букмейта Дмитрий Лягин, автор телеграм-канала Pal o’ Me Heart, подобрал книги, написанные геями или про геев — но интересные любому, кто ценит хорошую историю.

    Михаил Алексеевич Кузмин воспринимал свою жизнь, как роман. Все, что с ним происходило, немедленно становилось сюжетом его новых литературных произведений, среди которых самое известное — «Крылья», первая изданная русская гей-повесть. Даже современники, худо-бедно имевшие гимназическое образование, многого не поняли или не заметили в этом произведении, а уж для нас необходимо издавать такую литературу только с подробными комментариями. История эта полна мелких деталей быта русского богемного гея начала века, рассуждений о красоте, соблазнении, любви, о старой и новой вере.

    В общих чертах, «Крылья» рассказывают историю классического гимназиста Вани Смурова — мальчика лет семнадцати, сироты, перевезенного в Петербург и оставленного на попечение знакомых Казанских. У Казанских часто бывает некто Ларион Штруп — богатый англичанин и бонвиван, он подмечает мальчика и знакомит со своим кругом, с молодыми банщиками, с семьей старообрядцев. Он помогает Ване с древнегреческим и латынью, учит итальянскому, развивает эстетический вкус и вообще принимает деятельное участие в становлении мальчика. В конце романа они становятся любовниками и уезжают в Италию, прочь от серости.

    Эта история, не осложненная мотивировками и требованиями правдоподобия сюжета, является, на самом деле, неким философским трактатом, облеченным в беллетризованную форму, как любил это делать Платон, к диалогу которого «Федр» нас отсылает название повести. В сущности, «Крылья» — это развернутая иллюстрация абзаца из «Федра», где влюбленный не ограничивается физической близостью с любимым, но старается развить его лучшие наклонности, развиваясь и сам, открывая новые горизонты, обогащаясь новыми знаниями и умением — выращивая своей душе крылья.

    «Люди ходят, как слепые, как мертвые, когда они могли бы создать пламеннейшую жизнь, где все наслаждение было бы так обострено, будто вы только что родились и сейчас умрете. С такою именно жадностью нужно все воспринимать».

    В мае 1895-го Оскара Уайльда за грубую непристойность с лицами мужского пола приговорили к двум годам тюремного заключения. В январе 1897-го, готовясь к скорому освобождению, Оскар пишет поразительное по силе и искренности письмо. Его любовник лорд Альфред Дуглас, или «Бози», как звали его друзья, за все время пребывания Оскара в тюрьме ни разу не навестил и не связался с ним. Письмо, начинающееся как акт примирения с возлюбленным, перерастает в мучительную биографическую повесть и эстетическую апологию любви, отличной от той, к какой привыкло большинство.

    В De profundis («из глубин», название взято из псалма 130) Уайльд сознательно надевает маску опозорившегося и раскаявшегося грешника, узника, обличающего свой роман с Бози в акте исповеди, чтобы потом, очистившись, познать себя заново. Даже сейчас, более века спустя, безжалостность и самоистязание, с каким Уайльд выставляет себя на обозрение мира, шокируют.

    И удивительно, однако, как Уайльд заканчивает письмо — со смирением, желанием и надеждой примириться с Бози:

    «Ты пришел ко мне, чтобы узнать Наслаждения Жизни и Наслаждения Искусства. Может быть, я избран, чтобы научить тебя тому, что намного прекраснее — смыслу Страдания и красоте его. Твой преданный друг Оскар Уайльд»

    Себастьян Барри, автор недавно заново переведенных Анастасией Завозовой «Скрижалей судьбы», написал второй кусочек паззла про семью Макналти — об изгнаннике Томасе. Молодому человеку не нашлось места в родной, но бедной Ирландии, и он едет искать судьбы и шальной пули в Америку, где знакомится с другом сердца Джоном Коулом, делит с ним еду, заработок и постель. Проработав несколько лет в салуне шахтерского городка танцовщицами и мечтой усталых работяг, парни записываются в армию как раз накануне Гражданской войны. Как Толстой, Барри чередует сцены бесконечной войны и разбоя со сценами мирной, буколической фермерской жизни на границе Севера и Юга, где Томас в женском платье и Джон с удочеренной индейской девочкой возделывают табак и отстреливаются от дезертиров.

    Томас у Барри пишет и разговаривает нарочито просто, по-деревенски, прорывая иллюзию только редкими заходами на территорию театрального, высокого штиля, когда говорит о своей любви к Джону — вытаскивая слова из пьесок, в которых играл, из песен, из разговоров людей более образованных. Томас принимает любовь как данность, не рефлексирует, и только переживает, что его женский «камуфляж» раскроют, и выйдет неловкость. Томас — персонаж, как мы бы сейчас сказали, гендерно-флюидный, ему одинаково комфортно в армейской форме на поле боя и в женском платье дома с Джоном. И это вдвойне более удивительно, учитывая жестокость эпохи, перемоловшей куда более сильных людей. Однако Барри заканчивает роман — по заветам Форстера — хэппи-эндом, позволяя героям жить свои бесконечные счастливые дни.

    «Мы как небесные дети, что совершают налет на яблоки в саду Господа, — бесстрашны, бесстрашны, бесстрашны».

    Совершенно незамеченным прошел роман Сары Уинман Tin Man (в русском переводе — «Самый одинокий человек»). Это третья ее книжка, две предыдущих уже публиковались в России. Аннотация совсем не дает представления о том, что за роман перед нами, о проблемах его, о волшебной силе истории, о том, как Ван Гог может изменить жизнь женщины и ее сына из английского предместья. Роман о силе семьи, дружбы и любви, которые по сути одно и то же чувство привязанности одного человека к другому, им избранному. О том, как неважны сексуальные предпочтения, если с детства дружба двух мужчин перерастает в сильнейшую любовь, где секс не имеет значения; а когда в их жизни появляется женщина и становится женой одного из них, — это книга о том, что семья из трех человек может быть не только шведской.

    «Самый одинокий человек» — грустный и светлый роман о том, что нам дорого, об умении прощать и прощаться, но хранить и не забывать.

    Если вы любите Каннингема, Янагихару, «Ангелов в Америке», Пруста, Ван Гога, если любите хорошую и важную историю, не пропустите этот роман — он совсем маленький.

    «Интересно, как звучит сердце, когда разбивается. Возможно, никак — не привлекающий внимания зрителей, совершенно не драматичный звук. Как ласточка, выбившись из сил, тихо падает на землю».

    Крутецкий, очень нежный (и нужный) young adult — «Саймон и программа Homo sapiens» про подростка Саймона, который никому не говорит, что он гей, потому что каминг-аут — это целый слом привычной системы и представлений других о тебе, это большой шаг и это страшно; он переписывается с другим таким же подростком, они знают друг друга по никам, анонимно, но очень хорошо друг друга понимают. Интрига в том, что они учатся в одной школе и даже наверняка знакомы.

    Подросткам важна музыка — в романе много отсылок на любимых героями музыкантов. Саймон любит Эллиота Смита. Он становится ближе, понятнее, ты соотносишь свои подростковые переживания с его, сравниваешь опыт, понимаешь, что слушал почти такую же грустную музыку, и young adult оживает.

    «P.S. Я люблю, когда ты улыбаешься, будто сам того не замечаешь. Люблю твои вечно растрепанные волосы. Люблю твой долгий взгляд. И лунно-серые глаза. Так что если ты, Саймон, решил, что я не считаю тебя привлекательным, то сошел с ума».

    Больше прекрасных книг, где герои (или авторы) гомосексуалы, ищите на полке «Гей-проза» на Букмейте

    Автор материала: Дмитрий Лягин

    Read more »
  • 10 больших романов, которые стоит послушать

    Филологический детектив, викторианское фэнтези и безжалостные мемуары

    На книги никогда не хватает времени — что уж говорить про огромные романы, до которых не дошли руки в школе и о которых все спорят сейчас. Предлагаем не мучить себя (и свои глаза) — собрали десять многочасовых аудиокниг: остросюжетную классику, эффектные триллеры и трогательные семейные эпосы.

    Душевные терзания Майлза Роби — обычного американца, разрывающегося между надоевшей работой, строптивой дочерью, больным отцом и несколькими женщинами. Маленькая жизнь, описанная с большим мастерством.

    «Впоследствии он любил говорить, не без печальной усмешки, что в размолвках с женой за ним всегда оставалось последнее слово, а точнее, два слова: „Конечно, дорогая“».

    Сложноустроенный роман о любви двух литературоведов, которые исследуют, как связаны два выдуманных поэта. «Обладать» — вероятно, самый влиятельный (и уж точно самый длинный) постмодернистский эпос Великобритании — был увенчан Букеровской премией.

    «Человек — это история его мыслей, дыхания и поступков, телесного состава и душевных ран, любви, равнодушия и неприязни, история его народа и государства, земли, вскормив­шей и его, и предков его, камней и песчинок знакомых ему краев, история давно отгремевших битв и душевных борений,­ улыбок дев и неспешных речений старух, история случайностей и постепенного действия непреложных законов — история этих и многих других обстоятельств, один язычок огня, который во всем живет по законам целого Пламени, но, вспыхнув единожды, в свое время угаснет и никогда больше не загорится в беспредельных просторах будущего».

    Сказочный по духу роман о мистическом трактире и воскресшей утопленнице, помещенный в Викторианскую эпоху. Может, не «Тринадцатая сказка» (предыдущий — безоговорочный — шедевр Сеттерфилд), но близко.

    «Когда история принадлежит вам, вы можете позволить себе вольное изложение».

    По меньшей мере двусмысленный роман крупнейшего русского поэта XX века об интеллигенции и революции. Книгу критиковали и власти (устроившие автору травлю и вынудившие его отказаться от Нобелевской премии), и коллеги (Ахматова, Набоков), что не помешало «Живаго» стать мировым бестселлером и важной частью русского литературного канона.

    «Несвободный человек всегда идеализирует свою неволю».

    Пожалуй, самый рискованный литературный проект 2000-х: норвежский писатель Кнаусгор с потрясающей дотошностью описывает семью и друзей — но больше всех достается ему самому. Удивительная по воздействию проза, которая напоминает, что в литературе нет ничего интереснее частной жизни — даже такой негероической.

    «Когда ты начинаешь лучше разбираться в мире, слабеет не только боль, которую он способен тебе причинить, но бледнеют те смыслы, которые он в себе несет».

    Неприлично амбициозный роман-коллаж, состоящий из шести завиральных сюжетов, которые разворачиваются в середине XIX века, между мировыми войнами, в 1970-е, в наши дни и в отдаленном будущем. «Атлас» обычно судят (в смысле, осуждают) по не слишком удачной экранизации Тома Тыквера и сестер Вачовски; оригинал куда искуснее.

    «Человек пишет музыку, потому что зима бесконечна и потому что иначе волки и вьюги скорее доберутся до его горла».

    Дуэт колоритных полицейских расследует убийство в частной школе для девочек. Гиллиан Флинн, Донна Тартт, Агата Кристи — ирландская детективщица Тана Френч готова выдержать любое сравнение.

    «Доверяй инстинктам, всегда говорит отец. Если что-то подозрительно, если кто-то подозрителен, подозревай. Не принимай на веру чьи-то слова, только чтобы не испортить отношения, не жди и не терпи из боязни глупо выглядеть. Безопасность всегда во-первых. На во-вторых может не остаться времени».

    Трансконтинентальный роман об эфиопских близнецах-сиротах, которые связали свою жизнь с хирургией. Автор — дипломированный физиотерапевт, что сообщает медицинскому плану «Рассечения Стоуна» редкую достоверность.

    «Не востребованность ли определяет само понятие родины? Ну да, ты родился не здесь, но ты здесь нужен».

    Сага о трех поколениях семьи нефтедобытчиков МакКаллоу, в которой отразились 100 лет американской истории — от войны с индейцами до мирового доминирования. «Сын» окопался в списках лучших романов 2010-х и уже был экранизирован: главную роль сыграл Пирс Броснан.

    «Разница между трусом и храбрецом очень проста. Все дело в любви. Трус любит только себя».

    Итоговый — и так и оставшийся незавершенным — роман классика, которым в разные годы упивались Альбер Камю, Сьюзен Сонтаг и Джонатан Франзен. Достоевский соединил криминальный сюжет (убийство крайне неприятного человека) и метафизический (смысл страданий), достигнув поразительных интеллектуально-мистических высот — ну, или низин. Одна из последних книг, которую читал Лев Толстой.

    «В самом деле, выражаются иногда про „зверскую“ жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток».

    Автор материала: Игорь Кириенков

    Read more »
  • Самый неуловимый русский писатель

    Зачем читать Леонида Добычина

    Леонид Добычин в конце 1910-х. Фото: «Русские Латвии»
    Леонид Добычин в конце 1910-х. Фото: «Русские Латвии»

    Одни называют Леонида Добычина сатириком, другие — обличителем советского быта и нравов, третьи — «писателем для писателей». По просьбе Bookmate Journal Константин Сперанский рассказывает о полузабытом гении, его завораживающих текстах и наследниках в современной русской литературе.

    О личности Леонида Добычина известно мало: родился в Люцине (ныне — Лудза), после революции переехал в Брянск, где был служащим в бюро статистики. О своей работе он немного упоминал в письме чете Чуковских. Как-то Добычина вызвал к себе Начальник (он всегда писал это слово с большой буквы): «Скажите, — а не вы ли тот Добычин, который книжки пишет?» — «Я». — «Гм! — сказал Начальник. — Это не фунт изюму!..» Последние месяцы жизни писатель провел в Ленинграде — а потом исчез.

    Эффект ускользания Добычин умело использовал не только в своей прозе: неизвестна точная дата смерти писателя и ее обстоятельства. Доподлинно ясно одно: 25 марта 1936 года в забитом до отказа зале Дома Маяковского проходило собрание ленинградского Союза писателей, делегаты которого один за другим обрушивались на никому не известного автора «Города Эн» со всем чугунным азартом советской критики. Писатель ушел с этого собрания, не вынеся нападок, отослал личные вещи и военный билет маме в Брянск, а на следующий день передал близкому приятелю (к слову, доносившему на Добычина в НКВД) ключи от своего жилья и отправил Корнею Чуковскомупрощальное письмо: «А меня не ищите — я отправляюсь в далекие края».

    Корней Чуковский — постоянный корреспондент Леонида Добычина. Фото: 24СМИ
    Корней Чуковский — постоянный корреспондент Леонида Добычина. Фото: 24СМИ

    Литературовед Андрей Арьев отмечает рефреном повторяющуюся в романе «Город Эн» фразу Христа: «Ноли ме тангере» («Не тронь меня»). Она не только связана с хрупкостью и субтильностью героя и не просто отсылает к реплике Башмачкина в «Шинели» «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — эти слова относятся к самому автору. Добычин предпочитал уворачиваться, скрываться; он не любил даже развернутого вида собственного имени. Вот строчки из его письма прозаику Михаилу Слонимскому: «Только „Л. Добычин“, а не „Леонид“, как некоторые мерзавцы неизвестно на каком основании практикуют. Кланяюсь. Ваш Л. Добычин».

    Марина Чуковская вспоминала, что Добычин никогда ничего не рассказывал ни о себе, ни о своей семье. По ее словам, он производил впечатление безнадежно одинокого человека:

    «Ничего примечательного в его внешности не было. Невысокий, довольно плотный, опрятно одетый, с гладко, до глянца выбритой головой, этот тридцатилетний человек походил на рядового совслужащего той поры и уж никак — на автора острого рассказа. Светлые глаза, прикрытые старомодным пенсне без оправы, глухой голос, смех, похожий не то на клекот, не то на рыдание, — все было обыкновенным. И только горькие, обидчивые складки опущенного рта да манера неожиданно с хрустом трещать пальцами выдавала трагичность его характера».

    Доминирующее настроение в рассказах Добычина — лирическая обреченность. Они написаны в Брянске и посвящены налаживающемуся социалистическому быту простых горожан. В них ничего не происходит, но само описание своим ритмом и фокусом создает ощущение мертвенной призрачности происходящего. Особое место в его тихих пейзажах занимает луна.

    «Луна белелась расплывчатым пятнышком. В четырехугольные просветы колоколен сквозило небо. Шевелились верхушки деревьев с набухшими почками». («Встречи с Лиз»)

    «Ерыгин отворил калитку. Над сараями плыла луна, наполовину светлая, наполовину черная, как пароходное окно, полузадернутое черной занавеской». («Ерыгин»)

    «Красная луна, тяжеловесная, без блеска, как мармеладный полумесяц, висела над задворками. На красноватом западе тускнелись пыльного цвета полосы, точно сор, сметенный к порогу и так оставленный. Было тихо-тихо, и хозяйка, сидя на ступеньке, закутавшись в большой платок, не шевелилась, не моргала, наслаждалась неподвижностью и тишиной». («Тимофеев»)

    Лучше всего прозу Добычина в своей непосредственной манере охарактеризовал Виктор Ерофеев. По его словам, автор «судит и не судит эту жизнь», видит в ней «норму и ее отсутствие». Говоря менее абстрактно, в своем творчестве автор сумел породнить — через Гоголя — таких лютых антиподов, как Чехов и Достоевский.

    Леонид Добычин в 1920-е годы. Фото: Коммерсант
    Леонид Добычин в 1920-е годы. Фото: Коммерсант

    В полуавтобиографическом, как принято полагать, романе «Городе Эн», много упоминаний писателей и произведений русской литературы. Гоголь как будто взирает с небес на происходящее: мальчик-герой живет в выдуманном им мире и мечтает уехать в город Эн, чтобы подружиться с сыновьями Манилова Фемистоклюсом и Алкидом. «Мы с тобой как Манилов и Чичиков», — сообщает герой своему другу Сержу. Чудятся ему персонажи «Мертвых душ» и среди обитателей города: так, несколько раз появляется дама-Чичиков.

    Интерпретаторы Добычина привыкли видеть в этом отсылку к миру классического романа — якобы жуткому и бесчеловечному. Как будто мальчику в самом деле не могут нравиться Маниловы, а Гоголь не способен пленить своей гротескностью. «Слыхал ли ты, Серж, будто Чичиков и все жители города Эн и Манилов — мерзавцы? Нас этому учат в училище. Я посмеялся над этим», — говорит герой.

    Зато вот над авторами, которые без обиняков рассуждают о «бездне» и нагнетают жути, Добычин иронизирует:

    «Кондратьева, вскочив с качалки, побежала к нам. Мы похвалили садик и взошли с ней на верандочку. Там я увидел книгу с надписями на полях — „Как для кого!“ — было написано химическим карандашом и смочено. — „Ого!“ — „Так говорил, — прочла маман заглавие. — Заратустра“. — Это муж читает и свои заметки делает, — сказала нам Кондратьева».

    Снова придя в гости к Кондратьевым, мальчик замечает, что место «Заратустры» занял «Красный смех» Леонида Андреева.

    По-своему относится герой Добычина и к Достоевскому: «Чем он мне нравится, Серж, это тем, что в нем много смешного». «Сочинения Тургенева» вызывают у него скуку, а вот Чехов — неприкрытое восхищение. «Он принес мне в училище „Степь“, и я тут же раскрыл ее. Я удивлен был. Когда я читал ее, то мне казалось, что это я сам написал», — рассказывает герой.

    Современники Добычина пытались понять, в какой писательский ряд можно вписать этого странного автора. Говорили про сатиру, на ум приходило имя Зощенко, которого сам Добычин не очень любил. Как-то Ольга Форш пригласила писателя в гости, пообещала, что Зощенко будет читать свою новую вещь. «А я не пойду… Зачем?» — пересказывал Добычин Чуковской. «Пожал плечами, захрустел пальцами, и углы рта обидчиво опустились. Казалось, вот-вот заплачет», — писала она.

    Эмигрантский критик Георгий Адамович поместил рецензии на «Голубую книгу» Зощенко и «Город Эн» в одной статье. Чувствуется, что он был глубоко озадачен произведением Добычина: «„Город Эн“ — книга глубоко издевательская, порой напоминающая Щедрина резкостью и отчетливостью сатиры. <…> Такая бестолковщина, что рядом щедринский мир должен показаться идеалом осмысленности, справедливости и порядка». Критик сравнивал Добычина и с автором «Циников»: «Ни у кого сейчас нет такой остроты и желчности в смехе (за исключением Мариенгофа, давно уже умолкшего)». Кажется, это довольно точно — как и замечание о том, что «Город Эн» «фантастический» и читается «как сказка». «Какая странная, какая беспощадная и оригинальная вещь. Надо запомнить имя Добычина, это, может быть, будет замечательный писатель», — закончил свой текст Адамович. Он был опубликован, когда автор «Города Эн» уже пропал без вести.

    Обложка книги Леонида Добычина, в которую вошли «Город Эн» и избранные рассказы. Вышла в 1989 году
    Обложка книги Леонида Добычина, в которую вошли «Город Эн» и избранные рассказы. Вышла в 1989 году

    Последняя книга Добычина вышла в Советском Союзе еще при жизни писателя. После, не считая эмигрантского издания, его вновь опубликовали только в 1989-м в серии «Забытая книга». Впрочем, экземпляр Добычина был у Сергея Довлатова, который еще до переезда в Америку «благоговейно вручил» его как «сокровище своей скромной библиотеки» поэту Льву Лосеву.

    «Читая эту удивительную книгу мало написавшего и рано погибшего автора, я понял одну простую вещь: так называемая „эстетская позиция“ обрекает писателя на значительно более мучительные отношения с жизнью, чем любая иная. Если писатель — художник и только, тогда ни вера, ни знания, ни интеллектуальные способности не приходят ему на помощь. Все, что имеется в его распоряжении, — это жизнь, которой он живет, и слова», — писал Лосев. По его мнению, Довлатов принадлежал к той же породе писателей.

    Историк культуры Кирилл Кобрин называет Добычина «одним из виртуальных основателей „ленинградской прозаической школы“» 1960–1980-х годов. Он приводит в пример «совершенно довлатовскую фразу» из рассказа «Сиделка»: «Захотелось небывалого — куда-нибудь уехать, быть кинематографическим актером или летчиком». Впрочем, и Кобрин отмечает, что Добычина невозможно с уверенностью прописать по какому-либо разряду. Говорит, что на него ссылаются и «любители нулевой степени письма», считая автора «а-культурным» вроде Беккета; другие «противопоставляют „настоящего“ Добычина кривляке Набокову».

    Если вообразить, что основанная Добычиным школа существует до сих пор, то за последнее время у нее был только один выпускник — писатель Дмитрий Данилов. В романе «Горизонтальное положение» он заменил субъекта описанием действия, а в книге «Описание города» буквально прошелся по следам автора «Города Эн». Герой рассказывает про Брянск, не называя его, и вообще доводит до предела прием исчезания: в «Описании города» нет имен собственных. Кроме, пожалуй, одного — Данилов так часто встречает на своем пути «пустое место», что оно становится топонимом.

    «В своем романе Данилов семантически уравнял своего героя и его жизненное пространство, объединив их в рамках целостного бытия. И здесь добычинский топос — котлован на месте дома № 47, а по сути — любое пустое место», — проводит параллель в статье об «Описании города» критик Сергей Лебедев.

    Сам Данилов в эссе о Добычине «Записки инопланетянина» так определяет творческий метод «учителя»: «Добычин — не рассказчик историй, а фиксатор реальности. <…> Нет, конечно, рассказы у него имеют форму историй, но это истории, начинающиеся ни с чего и кончающиеся ничем. Куски жизни маленьких, неприметных людей». И наконец отвечает на вопрос, можно ли считать Добычина сатириком:

    «Добычин в своих рассказах показывает нам, что ад, ужас и трагедия человеческого существования — не в том, что идут войны, что люди мучают, грабят и убивают друг друга. Вернее, не только в этом. А еще и в том, например, что человек идет по улице в магазин, чтобы купить канцелярские кнопки. В том, что человек читает доклад „Ильич и специалисты“. В том, что музыканты на эстраде играют вальс».

    Книги Леонида Добычина, которые можно прочитать на Букмейте




    Read more »
  • Как говорить о холокосте с детьми

    От «Кролика Джоджо» до «Мальчика в полосатой пижаме»

    Эвакуированные дети во время Второй мировой войны. Фото: dkfindout.com/us/history/world-war-ii/evacuated-children/
    Эвакуированные дети во время Второй мировой войны. Фото: dkfindout.com/us/history/world-war-ii/evacuated-children/

    В России не вышел в прокат «Кролик Джоджо» — вольная экранизация романа Кристин Лёненс «Птица в клетке» о маленьком австрийце Йоханнесе, который так любит Гитлера, что тот становится его воображаемым другом. Этот удивительный фильм кажется единственно возможным способом говорить о холокосте в XXI веке, подобно тому как в конце XX самым верным способом такого разговора была «Жизнь прекрасна» Роберто Бениньи: смешно, потом не очень, и, даже когда уже совсем не смешно, еще по инерции подхихикиваешь.

    Кадр из фильма «Кролик Джоджо» (2019). Источник: The Hollywood Reporter
    Кадр из фильма «Кролик Джоджо» (2019). Источник: The Hollywood Reporter

    Режиссер Тайка Вайтити, новозеландский еврей, автор лучшего фильма о вампирах последних 20 лет («Реальные упыри», 2010) и одной из лучших комикс-экранизаций («Тор: Рагнарёк», 2017), получил «Оскар» за адаптированный сценарий «Кролика Джоджо». Теперь его можно сравнить с оригиналом: роман Кристин Лёненс «Птица в клетке» недавно вышел в русском переводе. Книга, правда, не слишком похожа на экранизацию — в сравнении с фильмом она несколько мрачновата и становится все жестче с каждой страницей. Возможно, именно из-за этого роман Лёненс дошел до нас только сейчас — хотя написан был в 2000 году, а опубликован в 2004-м.

    Что изменилось за эти 20 лет? Сегодня идея совместить в одном романе детей и Гитлера уже не кажется такой революционной. У нас таких с пяток, не меньше, бестселлеров и две Пулитцеровские премии. Впрочем, несмотря на некоторую подержанность, это все еще рецепт литературного успеха. Если писатель смог связать детей, евреев, красно-коричневые парады, массовые убийства и фюрера, бестселлер у него, считай, в кармане.

    Но на самом деле роман Лёненс опубликован раньше, чем «Книжный вор», «Татуировщик из Освенцима» и «Мальчик в полосатой пижаме», «достойным продолжением» которых его объявляет обложка. Что еще важнее, он написан и лучше большинства из них (в переводе Елены Петровой такая разница литературного качества всегда очень чувствуется). Никто, конечно, не будет обвинять Джона Бойна или Маркуса Зусака в отсутствии литературных талантов: умеют они и за душу схватить, и мир наизнанку вывернуть. Но у Лёненс нет никакого катарсиса, никакого счастливого выхода из всеобщего помешательства. Да, война закончилась, освободители пришли, но разве можно по-настоящему освободиться от всего этого морока? Чтобы избежать обвинения в спойлерах, назовем такую трактовку расширением пространства интерпретаций — вот у Тайки Вайтити, например, интерпретация оказалась другая.

    Но так, конечно, бестселлер не сделаешь. Для хита нужно нащупать что-нибудь светлое даже там, где все умирают, нацисты бегают с автоматами и газ пускают по расписанию. Он требует продолжения жизни во время катастрофы и катастрофе вопреки.

    Чем сильнее мы забываем холокост, точнее, тот старый его образ полной безысходности, крайнего безвозвратного падения человеческого (вереница голых людей в очереди в газовую камеру, гора одежды у входа), тем популярнее книги, где катастрофа оказывается фоном для драматического, но не всегда исторически точного сюжета.

    Покажите нам, как пережить тяжелые времена — и мы уже чуть меньше боимся мировой войны, новой чумы и глобального потепления. Но почему дети?

    В 1959 году вышел один из главных немецких романов о войне — «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса, герой которого отказывается расти и остается в трехлетнем возрасте. Оскар так хорошо наловчился перебарабанивать всех в свой барабанчик, что, забравшись под трибуну на съезде НСДАП, перебивает нацистский марш на «Голубой Дунай» — и все танцуют. Вечный мальчик из романа Грасса совсем не ребенок, но временно покинувший мир взрослых. Оскар — символ сопротивления истории: неслучайно после войны он снова начинает расти. «Жестяной барабан» в том числе и о том, что война не касается детей: быть ребенком или выбрать позицию ребенка означает игнорировать то, во что верят — и за что убивают — старшие.

    Десять лет спустя, в 1969-м, увидела свет «Бойня номер пять» Курта Воннегута — книга о бомбардировке Дрездена, где подчеркнуто, что солдаты на войне были еще детьми и на любой войне дети умирают. Именно поэтому о смерти невозможно говорить напрямую: Вторая мировая остается невозможной вещью для описания или разговора.

    В 1971-м была опубликована книга Джудит Керр «Как Гитлер украл розового кролика» — первая часть трехтомной саги о том, как семья Керр убегала по Европе от нацистов. Хотя именно эта книга до сих пор остается основной для рассказа о холокосте в английских школах, в ней тоже нет газовых камер. По той же причине — пока память о камерах была еще жива, изображать их для драматического эффекта казалось вещью немыслимой. Как и вообще сочинять роман о холокосте ради драматического эффекта. О нем писали, чтобы помнили, а не ради поэтических очков. Это уже в наше время оказалось, что публика с удовольствием читает о событиях Второй мировой как о драме — достаточно освободить аудиторию от чувства вины за произошедшее. Тут-то в действующие лица и выходят дети — они же ни в чем не виноваты.

    Истории про детей в концлагерях редко пишут для детей — кроме, пожалуй, откровенно воспитательного Джона Бойна. Далеко не всегда радуя светлым финалом, они позволяют рассказать историю с точки зрения героя, на котором нет никакой вины. Не надо, кстати, думать, что тут мы как-то отстаем от мирового тренда. Три главные русские книги последних 20 лет, посвященные болевые точкам русского XX века, написаны про детей и даже для детей: «Дети ворона» Юлии Яковлевой и «Сахарный ребенок» Ольги Громовой — про сталинские репрессии, «Облачный полк» Эдуарда Веркина — про детей на Великой Отечественной войне.

    «Птица в клетке» немного опередила время — в книге Кристин Лёненс герой не может выйти из войны. Эта реальность, в которой он вырос и укоренился, и его моральная победа над принципами, которые в него вдолбили в школе, становятся главной победой его жизни: он не знает, как жить в мире, где он не гитлерюгенд, не укрыватель евреев, а что-то совершенно иное. Эта весьма убедительная книга о состоянии человеческого духа, но не она подняла волну романов о детях и холокосте.

    Тренд задал «Книжный вор» Маркуса Зусака, вышедший в 2005 году. Его героиня, девятилетняя Лизель, оставшись сиротой, ворует книги с пепелища и получает образование от приемных родителей-антифашистов и еврея, который прячется в подвале. Лизель — нулевой человек, события холокоста уничтожают ее прошлую жизнь, и она выковывает себя заново. Неудивительно, что книга Зусака стала одним из самых успешных бестселлеров XXI века. Но главное, что именно после нее разговор о холокосте стал неразрывно связан с образом ребенка за решеткой концлагеря.

    И кажется, что, пока нам плохо и страшно, пока мы чувствуем отчаяние, на страницах романов и в кино будут появляться эти спасительные дети, чтобы напомнить нам, что мы не всегда виноваты; что история прошла и будущее возможно.

    Автобиографическая повесть израильского писателя о еврейском мальчике, который провел войну, прячась в развалинах Варшавского гетто, но верил, что однажды бойня кончится и отец придет за ним. «Остров…» со всеми своими наградами (Международная литературная премия имени Януша Корчака, премия Ганса Христиана Андерсена), помимо прочего, первая художественная история про холокост с детским героем и светлым финалом. Она регулярно переиздается, а вот на русском была подзабыта и в хорошем переводе вышла только год назад.

    Пулитцеровская премия 2001 года. Мальчишка-фокусник, спасшийся от холокоста, словно его кумир Гарри Гудини, мечтает повторить трюк в Америке. Теперь Йозеф Кавалер вместе со своим нью-йоркским кузеном Сэмми Клейманом сочиняет комиксы о еврейском супергерое Эскаписте, который спас бы всех, кто не спасся. Главная тема многостраничного романа — невозможность такого спасения иначе, чем на бумаге: «Жаркая мечта о том, что несколько волшебных слов и искусная рука способны создать нечто — одно-единственное несчастное, немое, могущественное что-то, — которого не коснутся ни губительный суд, ни болезни, ни жестокости, ни неизбежные неудачи большого Творения».

    Сын военного офицера надевает полосатую пижаму, чтобы поиграть со своим другом за решеткой концлагеря, и за руку с ним отправляется в газовую камеру. Британский писатель Джон Бойн не побоялся страшного финала и в итоге попал в школьную программу, но его все равно критикуют за упрощение холокоста. Критика, возможно, не слишком справедливая — роман Бойна, хоть и принес ему всемирную литературную славу, написан с вполне ясной просветительской целью: «чтобы помнили». И образ ребенка в лагерной робе уже не изгнать из массового сознания.

    Сильнейший роман, основанный на реальной истории Диты Крауз, на русском вышел в 2019 году. Главной героине, 14-летней Дите, доверена важная миссия — охранять подпольную библиотеку в Аушвице. Место действия позволяет автору показать и безумного доктора Менгеле, и последние дни Анны Франк. Но напомнить при этом, что книги — и главное средство сохранить память, и единственное иногда лекарство от безумия.

    Пулитцеровская премия 2015 года. Слепая французская девочка и немецкий мальчик движутся навстречу друг другу, пока мир сгорает в войне. Роман американского писателя Энтони Дорра написан прямо по учебнику — немного детектив, немного драма, все нити аккуратно сходятся к финалу, и мир не без добрых людей. Но вот эта возможность света в совсем невозможных условиях и делает его таким популярным.

    Автор материала: Лиза Биргер

    Read more »
  • Почему фантасты — плохие предсказатели

    Разбираем два романа, которые ошиблись почти во всем, но актуальны как никогда

    Фрагмент обложки книги Вернора Винджа «Конец радуг». Источник: amazon.co.uk
    Фрагмент обложки книги Вернора Винджа «Конец радуг». Источник: amazon.co.uk

    Одно из неистребимых заблуждений, связанных с научной фантастикой, — миф о том, что она обязана предсказывать облик будущего. На самом деле, вся история жанра твердит об обратном. Специально для Bookmate Journal книжный обозреватель Василий Владимирский рассказывает, почему прогнозы писателей-фантастов не сбываются.

    Да, иногда фантасты могут угадать общий вектор развития, интуитивно уловить ветер перемен, даже описать какие-то второстепенные детали мира будущего. Но вообще-то не их это дело: они рассказывают истории, а не составляют гороскопы, и если для пущего драматизма автору надо, чтобы его герои прыгали с края плоской Земли и дышали флогистоном, — те будут прыгать и будут дышать. Писатель-фантаст — прежде всего писатель, а предсказаниями пусть занимаются рыночные гадалки.

    Несмотря на статус профессионального футуролога, официального советника НАСА и ЦРУ, Вернор Виндж не исключение — его прогнозы не спешат сбываться. В романе 2006 года «Конец радуг» писатель попытался заглянуть вперед на 15 лет, то есть примерно в наши дни, и с размахом сел в лужу.

    Полноценная дополненная реальность по сей день остается золотой мечтой гиков и фриков; вместо компьютеров, вшитых в одежду, мы по-прежнему носим громоздкие коробочки со светящимся экраном; серьезными научными изысканиями все еще занимаются университетские профессора и сотрудники крупных корпораций, а не любители-энтузиасты, разбросанные по всем миру.

    Что делает урок еще нагляднее: опасно давать прогноз на ближайшие десятилетия, надежнее перенести действие книги на 100–200 лет вперед, в эпоху, до которой с гарантией не доживут ни читатели, ни автор.

    Значит ли это, что «Конец радуг» — провальный роман? Скорее, наоборот. Описать материальную культуру и социальное устройство общества будущего у Винджа не получилось, зато ему удалось другое, куда более важное: рассказать увлекательную, поучительную и полную драматизма историю — и показать всю противоречивость литературной утопии как жанра.

    Вернор Виндж. Фото: Sandy Huffaker for The New York Times
    Вернор Виндж. Фото: Sandy Huffaker for The New York Times

    Любимый прием писателей-фантастов — поместить нашего неизлечимо больного современника в криогенную камеру и зафутболить в далекое будущее, где уже найдено средство от его недуга. После этого чудом исцелившегося путешественника во времени можно отправить на прогулку по широким светлым проспектам, застроенным футуристическими зданиями из стекла и бетона: пусть глазеет на плоды торжества человеческого разума над косной природой и выслушивает духоподъемные лекции от каждого встречного. Для героя Винджа такой капсулой времени становится болезнь Альцгеймера. Величайший американский поэт последней четверти XX века Роберт Гу начал впадать в маразм где-то на рубеже тысячелетий, а пришел в себя в 2010–2020-х. За это время медицинские технологии взлетели до небес: героя не просто исцеляют от неизлечимой болезни, но и омолаживают с таким энтузиазмом, что 80-летний патриарх выглядит как 18-летний юноша — и проходит курс реабилитации в школе, где учится его внучка. Причем в коррекционном классе Гу-старшего полно таких же юных стариков, а по всему миру счет им идет на сотни тысяч, если не на миллионы.

    Утопия, дань уважения оптимистичной и прекраснодушной фантастике начала XX века? Не совсем. Восстанавливая поврежденные нейроны, чудесные люди в белых халатах ненароком откромсали Роберту то, что составляло главное содержание его жизни — литературный талант, умение подбирать единственно верные слова, поражать и завораживать слушателей. Точнее, изменился тип дарования Гу: теперь герой обладает талантом интуитивно понимать устройство машин и механизмов, разбирается в сложных схемах и неочевидных взаимодействиях — но много ли с того проку бывшему первому поэту Америки?

    Не все ладно и с обществом будущего. Если раньше оружие, способное уничтожить все человечество, могли позволить себе только сверхдержавы, то теперь благодаря мгновенному доступу к любым интеллектуальным ресурсам хорошо организованная тоталитарная секта или группа политических фанатиков может за несколько дней собрать термоядерную бомбу или распылить смертельный вирус, который убьет все живое на поверхности планеты.

    И не далек тот час, когда Машину Судного дня сможет собрать любой головастый подросток в родительском гараже. Оборотная сторона прогресса: чем могущественнее становится человечество, тем выше шансы, что это могущество оно обратит против самого себя. Международные спецслужбы предотвращают один апокалипсис за другим, тихо, незаметно, без лишней шумихи в СМИ — но когда-нибудь оперативники не успеют заткнуть пусковую шахту, аналитики проморгают очередную угрозу, и история человечества прекратит течение свое.

    «Конец радуг» не самый известный роман Винджа, но, пожалуй, самый сложносоставной, многоуровневый, насыщенный конфликтами разной степени сложности. Мир висит на волоске, но сам об этом не подозревает. Поэт, получивший вторую жизнь, готов продать душу дьяволу, чтобы вернуть свой дар. Фаустовские мотивы мешаются с эсхатологическими, шпионская интрига по-новому подсвечивает проблему отцов и детей, трудноразрешимые этические дилеммы множатся в геометрической прогрессии — и все это на фоне деконструкции традиционной утопии XX века. Футурология и прогностика бесследно тонут в пестром водовороте: читая эту книгу, легко забыть, что будущее, предсказанное американским фантастом, так и не наступило — да и, наверное, не наступит уже никогда. И это, безусловно, к лучшему, если вспомнить, какую судьбу предрекает Виндж нашему биологическому виду.

    Пальцем в небо попал со своими прогнозами и другой живой классик научной фантастики Нил Стивенсон. В его посткиберпанковской «Лавине» страны Европы, Азии и обеих Америк давно распались на франшизы, «государства в государстве», объединяющие людей по расовому, религиозному, профессиональному принципу. Централизованная власть одряхлела, впала в старческую немощь, и франшизы фактически взяли на себя ее основные функции: они обеспечивают своим гражданам защиту, работу и кров, карают и милуют, заключают союзнические пакты и развязывают друг с другом войны. Экс-полицейские из «Стражей порядка» предлагают услуги охранников, миссионеры из «Жемчужных врат» проповедуют новую мировую религию, Центральная разведывательная корпорация (бывшее ЦРУ) торгует информацией, итальянская мафия делает бешеные деньги на сверхскоростной доставке пиццы.

    В этом «мире на спидах» живут главные герои романа: чернокожий хакер по прозвищу Хиро Протагонист, безупречно владеющий компьютерной декой и японским мечом, и юная скейтерша-курьер И. В. — персонажи, мягко говоря, эксцентричные, но для Стивенсона не столь уж уникальные.

    Его герои постоянно устраивают какую-то безумную движуху: прыгают без парашюта с летящего вертолета, в одиночку штурмуют авианосцы, играют на заброшенных свалках атомный рок-н-ролл, от которого темнеет в глазах и сносит крышу.

    Нейролингвистические хакеры, овладевшие древними шумерским кодами, взламывают глубинные структуры человеческого мозга, а один из самых могущественных людей Северной Америки на старости лет участвует в драке на ножах с двухметровым алеутом-убийцей на взлетной полосе лос-анджелесского аэропорта. Здесь не место Акакиям Акакиевичам: маленькие люди во вселенной Стивенсона, наверное, существуют, но взгляд автора на них почти не задерживается.

    Как и в «Конце радуг», действие «Лавины» разворачивается в наши дни — и эта либертарианская утопия/антиутопия сегодня настолько же далека от воплощения, как и общество, описанное Винджем. Чистой фантазией остаются и многие детали: от высокотехнологичной экипировки уличных скейтеров до виртуального города в Метавселенной, где трудятся айтишники и развлекаются обыватели. Но делает ли это роман Стивенсона хуже? Определенно нет. Просто его книга о другом и для другого, не стоит требовать от автора того, что изначально не входило в круг его задач.

    Нил Стивенсон в 2019 году. Фото: Wikipedia
    Нил Стивенсон в 2019 году. Фото: Wikipedia

    В 1992 году «Лавина» стала бомбой, произвела настоящий фурор и заставила самых упертых скептиков признать, что киберпанк не так мертв, как казалось. При этом Стивенсон выворачивает наизнанку всю идеологию своих предшественников, проводит ревизию жанра, созданного в 1980-х Уильямом Гибсоном, Брюсом Стерлингом, Руди Рюкером и Ко. Самые важные события в «Лавине» происходят не в виртуальном пространстве киберспейса, «высокотехнологичной консенсуальной галлюцинации», а в грубой реальности, не в метафизическом, а в физическом плане. Да и сами по себе технологии завтрашнего дня интересуют автора довольно слабо — то есть еще меньше, чем отцов-основателей киберпанка. Его взгляд отчасти устремлен в прошлое: «Лавина» (Snow Crash) — ментальный вирус, которым человеческая культура заражена задолго до вавилонского смешения языков; в эпоху вездесущих СМИ и высокоскоростных компьютерных сетей он лишь получил новую, как никогда обильную питательную среду.

    По сути, Стивенсон использует терминологию хакеров, язык молодежных субкультур и образ распавшейся Америки будущего, чтобы поговорить совсем о другом.

    Например, о путях распространения вирусных идей (вроде нацизма или моды на футболки с принтом Барта Симпсона), о сходстве человеческого мозга с компьютерной программой и об уязвимости строго иерархического общества с четко выраженной властной вертикалью. То есть о вещах универсальных, вневременных, не привязанных к определенному уровню технологического развития.

    Именно поэтому «Лавина» жива до сих пор, почти через 30 лет после первого издания, когда все сроки, отведенные на реализацию прогнозов, давно истекли. Ее переиздают, читают, изучают в университетах по обе стороны Атлантики и защищают по ней диссертации. И никто не спешит тыкать пальцем в автора с радостным хохотом: «Смотрите, Акела промахнулся!»

    Read more »

 

Новости, которые я читаю.

I am text block. Click edit button to change this text. Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Ut elit tellus, luctus nec ullamcorper mattis, pulvinar dapibus leo.